Курсант Империи - 18

— Пока не бежите. В этом и проблема.

Его взгляд говорил всё, что думают о человеке, предлагающем выпить из лужи.

— Слушайте, господин полковник. Вам приказали прибыть на гауптвахту. Всё. Больше в приказе ничего не было: ни маршрута, ни времени, ни способа доставки. Мы придём туда своими ногами и сами себя сдадим в руки правосудия. Только без этого. — Я пошевелил запястьями. — И не через холл.

Створка дёрнулась в пазу и встала обратно. Кто-то с той стороны произнёс слово, которого нет ни в одном уставе.

— Сколько человек увидят меня в браслетах там? — спросил я, кивая на дверь, коридоры и холл за нею. — Плюс те, кто подойдёт на шум.

— А если мы дойдём сами?

— Практически ни одного.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно офицеру, чтобы найти в сомнительном плане уставное обоснование.

— Это не побег, — сказал он наконец. — Это самостоятельное следование к месту отбывания.

— Потрясающе. Можно, я потом воспользуюсь вашей формулировкой?

Он развернулся к повороту.

— Куда?

Лестница нашлась за вторым коленом — узкая, крутая, с перилами толщиной в два пальца, из тех, по которым ходят только с инструментом и только когда что-то сломалось.

Спускаться по такой со скованными руками можно двумя способами. Первый: боком, цепляясь за перила обеими сразу, приставным шагом, как бабушка на льду. Второй: быстро. Я выбрал второй и на четвёртой ступеньке понял, что правильный ответ — первый.

Меня поймали за ворот.

— Смотрите под ноги, рядовой, — сказал Барятинский сверху. — Второй раз беру вас за шиворот. Начинает нравиться.

— В первый раз у вас были другие намерения.

— Они не изменились.

Дальше мы шли боком оба.

Нижняя палуба встретила нас температурой. Здесь было градусов на восемь теплее и пахло не кораблём, а машиной: горячей изоляцией, смазкой и той особенной пылью, которая копится только там, куда не водят проверяющих. Проходы здесь не шли, а протискивались между магистралями, и на каждом втором метре что-нибудь торчало на уровне лба.

Первым в это вложился я. Вторым — Барятинский, гораздо громче.

— Что это?

— Кронштейн кабель-канала.

— Зачем он здесь?

— Затем, чтобы здесь не ходили полковники.

Он произнёс ещё одно слово не из устава, и я отметил, что вечер расширяет моё представление об аристократическом воспитании.

На третьем пересечении пришлось лезть под трубу, проложенную вопреки всякому чертежу. Под трубой стояла лужа — чёрная, густая и абсолютно неизбежная.

Я прополз первым, потому что так было справедливее.

— Чисто? — спросили сзади.

— Абсолютно.

Он полез и через три секунды вышел с другой стороны человеком, которого больше нельзя было опознать по верхней половине. Китель приобрёл по всей груди широкую масляную полосу, а щека — отпечаток чего-то ребристого.

Он посмотрел на себя.

Я приготовился.

— Хорошо, — вздохнул Барятинский.

— Что хорошо?

— Теперь меня точно никто не узнает.

Я чуть не сел в ту же лужу.

Дважды мы упирались в тупики, потому что технические коридоры проектируют не для того, чтобы по ним куда-то приходить. Они ведут к оборудованию, и если оборудование кончилось, кончается и коридор. В первый раз мы вернулись молча. Во второй Барятинский сказал, что при таком темпе мы явимся на гауптвахту к утру, а конвой к тому времени успеют расстрелять.

Потом коридор вообще опустился до полутора метров, и мы шли согнувшись, как двое грабителей, которые уже поняли, что грабить тут нечего, но гордость не позволяет разогнуться.

Люк мы нашли по звуку. Сквозь переборку шло гудение преобразователей и где-то била клёпка. Я отжал защёлку локтем, крышка отошла, и в лицо ударило холодом и светом.

Ангарная палуба устроена так, что человек, попавший туда впервые, какое-то время молчит. Потолка там нет — есть свод, уходящий вверх на три яруса, в рёбрах, в крановых рельсах и в прожекторах, которые горят все сразу и отменяют тени. На размеченном жёлтым полу рядами стоят шаттлы — тупорылые, широкие, с откинутыми аппарелями, похожие на стадо, которое привели на водопой и забыли увести. Звук там живёт отдельной жизнью: сказанное вполголоса возвращается к тебе через секунду сверху, чужим голосом и чуть глупее.

А между вторым и третьим рядом, на свободном поле, замерли три сотни человек.

Шеренгами. По четыре. Ровно там, куда их отправила строка в планшете, который у меня уже отобрали.

Стояли они хорошо. Мне даже стало немного страшно.

— Это сюда они неслись как на водопой? — медленно спросил Барятинский, выбираясь из люка.

— Начальная точка маршрута. Приказа об отмене никто не давал.

— И они всё время так и стоят?

— Точно.

Кнутова на палубе к счастью не было. Это меня и обрадовало, и насторожило: значит, его где-то держат, а всё, что держит Кнутова, рано или поздно приходит сюда вместе с ним.

Мы пошли вдоль строя, потом побежали.

— Здорово, парни! — крикнул я на бегу.

Триста человек не шевельнулись.

— Хорошо стоите! Красиво!

Триста человек не шевельнулись ещё раз, но как-то выразительнее.

— Они вас видят? — крикнул сзади Барятинский.

— Видят.

— Эти... живые вообще?

— Самые, что ни на есть. — усмехнулся я, оборачиваясь на бегу. — Ваши люди это почувствовали своими рёбрами.

Барятинский бежал за мной, и по его дыханию я слышал, что он собирается спросить ещё.

— Куда мы?

— Снимать наручники.

— Где?

— У техников.

— У техников нет ключей от магнитных браслетов.

— У этих есть.

Расположение технической службы занимало смежное помещение с ангаром сразу за крайним шаттлом: верстаки, стеллажи, два подъёмника и бесконечные ящики, которые всегда стоят не там, где нужно.

На этот раз ящики стояли на своих местах.

А ещё там стояли стеллажи с разложенным по номерам инструментом, чего на моей памяти не случалось ни в одной мастерской Галактики.

Техники работали.

Они не просто работали — они перемещались бегом. Один тащил шланг, двое выводили подъёмник к двигательному отсеку, ещё один протирал пол. Пол! На ангарной палубе!

А вдоль стены, на перевёрнутых ящиках, сидели полтора десятка человек в оранжевых робах и спокойно смотрели, как идёт работа.

Один из техников пробежал мимо них и косо стрельнул глазами — быстро, снизу вверх, как проверяют погоду перед выходом.

— Ребята, где Палыч? — спросил я.

— Увели, — отозвался самый крупный из сидящих, не вставая. — Док увёл. У человека флюс с кулак, а он терпит. Док сказал: или в медблок, или я тебе его здесь вскрою шилом. Палыч подумал и пошёл.

— А здесь что происходит?

— Производство, — сказал он с достоинством человека, который к нему отношения не имеет.

Картина собралась быстро. Стоило Палычу уйти, как наши зэки-союзники с богатой криминальной биографией огляделись, оценили обстановку и обнаружили вокруг себя коллектив, который работает, так скажем, с прохладцей. Для людей с такой биографией это не беспорядок, а вакансия.

— Вы что их били? — уточнил я.

— Обижаешь, начальник. Просто объяснили, что работа исправляет.

— Словами, надеюсь?

— Словами и авторитетом.

Техник со шлангом пробежал обратно и на всякий случай ускорился. Судя по тому, как он ускорился, авторитет за своими новыми сослуживцами он уже признал.

— Значит, так, — сказал я. — Никого не обижать. Вести себя прилично. Запомните, вы — технические команды тринадцатого штрафного. Приданы в усиление. Форму выдадут позже.

— На нас робы арестантские!

— А робы — это спецодежда. Яркая. Чтобы не задело подъёмником.

Сидящие переглянулись. Версия им понравилась больше, чем предыдущие версии их биографий.

И тут они заметили за моей спиной Барятинского.

Заметили не полковника — полковника в нём угадать было уже трудно. Они заметили наручники. Восемь человек опознали браслеты с теплотой, с какой узнают земляка в чужом городе.

— Кодыч! — позвал крупный.

Из-под открытой панели ближайшего шаттла показалась голова.

Кодыч был единственным из моей гоп команды, кто работал, и единственным, кому это нравилось. В руках у него был жгут цветных жил, в зубах — изолятор, а на лице — выражение человека, которого оторвали от единственного в жизни приятного занятия.

— Чего?

— Браслеты сними, — улыбнулся я и показал руки.

Кодыч вынул изолятор изо рта, подошёл и обошёл нас по кругу, присев у замков.

— Стандартная модель, — сказал он с той печалью, с какой мастера говорят о чужой халтуре.

— Откроешь?

— Обижаете, Александр Иванович.

В руках у него появилась та самая самодельная отмычка, которая всем нам так сильно помогла в «Полярной Сове». Он приставил её к замку, что-то три раза скребнул — и браслеты разошлись с тем же сытым щелчком, с каким сошлись.

Руки разъехались в стороны сами, как чужие.

— Следующий.

Барятинский не пошевелился.

Он изучал людей перед собой, вымытый пол, разложенный по номерам инструмент и отмычку в руке человека, который, похоже, ещё сегодня утром сидел в карцере.

— Рядовой Васильков.

— Я.

— Этот человек сейчас снимет магнитные наручники с командира штурмового батальона в присутствии свидетелей.

— Господин полковник, — сказал я, — вы предпочитаете явиться на гауптвахту в браслетах или без?

Он вздохнул и поднял руки.

Кодыч работал с ним на пару секунд дольше — не из-за замка, а потому что работал более аккуратно. Когда щёлкнуло, он поймал браслеты, чтобы не упали на пол, и протянул их владельцу двумя руками, как подают шапку в гардеробе.

— Ваше, господин полковник.

Барятинский взял.

— Благодарю.

Он сказал это тем самым голосом, каким благодарят равных, и все зэки на ящиках сразу стали сидеть прямее. Я подозреваю, что он сделал это нарочно, и если так, то это был лучший манёвр за его сегодняшний вечер.

— Инструмент верните на место, — добавил он Кодычу.

— У меня всё на месте, — обиделся Кодыч и ушёл обратно под панель.

Таким образом из технического отсека мы вышли уже налегке.

Это, кстати, отдельное чувство. Когда с тебя снимают наручники, первые шаги идёшь неправильно: руки болтаются слишком широко, и тело почему-то уверено, что что-то забыл.

Барятинский шёл рядом и молчал, но молчал уже иначе — не каменно, а задумчиво.

— Ваши люди за час навели в технической службе порядок, — сказал он наконец. — Мой зампотех не справился за полгода.

— У них иная мотивация.

— Какая?

— Им не нравится, когда вокруг беспорядок. Они от этого нервничают.

Он подумал над этим шагов десять.

— Слава Богу у меня в батальоне таких нет, — подытожил он.

Конец палубы сузился в короткий коридор, и в самом его торце я снова увидел блок гауптвахты — серая плита с одной дверью и столиком дежурного, вся архитектурная мысль которой сводится к тому, что отсюда не видно ничего хорошего.

У столика стояли семеро. Все знакомые.

Четверо были знакомы и Барятинскому. Они ещё не отдышались, и это было слышно с двадцати метров.

— ...три раза прошли, — торопливо говорил старший конвоя. — Сверху донизу. Ни в одном отсеке.

— А в технических? — спросил старший смены, человек с видом крайне терпеливым.

— Куда они убежали — смотрели.

— А в остальных?

— Там тридцать километров коридоров и сотни люков.

— Значит, в остальных не смотрели?

— Мы смотрели там, где человек пройдёт.

— А они, выходит, прошли там, где не пройдёт.

Старший конвоя произнёс что-то короткое. Дежурный за столиком вёл запись и старался не улыбаться, отчего лицо у него было как у человека, сдерживающего чих.

— Докладывать генералу будете вы, — сказал старший сме