Дракон на десерт

Гомон нарастал. Я стояла, обливаясь холодным потом, с двумя подносами эклеров, совершенно не готовой к штурму голодной публики через оконные проёмы. Паника начала сжимать горло.

И в этот момент раздался голос. Низкий, спокойный, разрезавший суматоху, как горячий нож — масло.

— Кажется, — произнёс Томас, появившись в дверном проёме, ведущем из зала в кухню, — вы произвели фурор, милая Тамара. И, судя по всему, ваша «Сладкая Наглость» открылась несколько раньше запланированного. Не желаете начать с одного, особо нетерпеливого дегустатора?

Он стоял, опираясь о косяк, и смотрел на меня. В его взгляде не было ни злости стражника, ни одержимости дракона. Только тёплое, живое восхищение и тот самый, едва уловимый огонёк интереса, от которого у меня перехватило дыхание.

Он действовал властно и стремительно. Подошёл и лёгким движением руки провёл по артефакту охлаждения. Воздух в комнате послушно стал свежим и прохладным, будто с моря пахнуло. Затем так же методично начал закрывать окна. Люди за стеклом, встретившись с его взглядом, мгновенно рассеялись, будто их и не было.

Завершив «зачистку периметра», он медленно, как ледокол, двинулся ко мне. Его взгляд был хищным, изучающим, но в глубине золотисто-коричневых глаз горела та самая тёплая, опасная искра. Он был чертовски красив в утреннем свете — высокий, широкоплечий, и от этого я невольно сделала шаг назад.

Увидев это, он сначала замер, а потом резко, почти молниеносно, оказался рядом. Его рука легла мне на спину, мягко, но неотвратимо притягивая вперёд.

— Будь аккуратна, Тамара, — прошептал он прямо у уха, голос низкий, как отдалённый гром. — Сзади печка. Можешь обжечься.

— А? — я оглянулась и ахнула: я действительно пятилась прямо на раскалённую плиту. — Ой, спасибо, Томас.

— Позволишь? — не дожидаясь ответа, он уже взял один эклер, но другую руку не убирал с моей спины, будто опасаясь, что я снова куда-нибудь денусь. Я застыла в этом странном полуобъятии, в каком-то сладком наваждении от его близости и запаха.

Он поднёс эклер ко рту и откусил.

И… замер. Совсем. Глаза закрылись, веки задрожали. Он не жевал, не глотал — просто стоял, словно в него ударила молния.

«Что-то не так? — паника кольнула меня. — Я что-то перепутала? Магия дала осечку?» Я схватила второй эклер и сама откусила кусочек.

И… Мир перевернулся.

Я очнулась от того, что всё моё тело сотрясала странная, приятно-мучительная судорога. Глубокий, низкий стон вырвался у меня из груди. Перед моим лицом было другое лицо — Томаса. Его глаза были зажмурены, лоб покрыт испариной, а из горла вырывался непрерывный, хриплый, почти что рык.

Мы оба лежали... в моей комнате. На моей кровати. В странном, неуместно интимном переплетении конечностей. Воздух был густым и пах... эклерами, его кожей и чем-то ещё, от чего щёки мгновенно залились огнём.

Его рык оборвался. Он открыл глаза. Его взгляд, мутный от только что пережитого, медленно прояснился. Он увидел меня. Увидел, где мы. Увидел, в каком виде.

В его глазах промелькнула целая буря: шок, дикое недоумение, проблеск чисто драконьего удовлетворения и... всепоглощающий, леденящий ужас.

— О, — тихо сказал он. И это было не слово, а звук полной катастрофы.

Моё собственное сознание, наконец пробившись сквозь туман наслаждения и замешательства, выдало чёткую, ясную, оглушительную картинку. Провал во времени. Перенесение из кухни сюда. Эта... эта судорога. Его рык. Наша... близость. Всё сложилось в один очевидный, ужасающий и до смешного нелепый пазл.

До меня дошло. До меня дошло, что только что произошло.

Мой взгляд метнулся к его лицу, потом к окну, за которым ярко светило утро, потом обратно к нему. Во рту до сих пор стоял сладкий привкус эклера.

— Десять, — хрипло, с видом человека, подписывающего себе смертный приговор, пробормотал он, глядя в потолок. — Они все будут с твоими глазами, чёрт побери..

Глава 11

Клод и Босс зашли на кухню, ведомые божественным ароматом. Воздух был густым и сладким, будто его взбили в сливочный крем.

— Ох, всевышние боги... Я сейчас язык проглочу, — прошептал Клод, заворожённо глядя на два противня с идеальными эклерами. — Это вот эти штуки так пахнут?

— Ах, надо же. Прежняя Мирабелла такого не умела, — запрыгнул на стул Босс, принюхиваясь. — Это однозначно магия Тамары, та, что она принесла с собой. Но как это физически возможно?

Они переглянулись с растущим хищным любопытством. Взгляды синхронно скользнули по пустой кухне.

— Попробуем? — заговорщицки прошептал Клод, уже подтягивая поднос к себе.

— Ещё спрашиваешь. Давай. По одной.

Дальше сговора не потребовалось. Они ринулись к эклерам. Клод, конечно, успел первым, запихав целый эклер в рот. Он замер, глаза закатились от блаженства, и он начал медленно жевать.

Босс действовал изящнее, но не менее решительно. Откусив кусочек, он начал громко, бесперебойно мурлыкать, чего с ним раньше не случалось.

А потом... началось.

Клод вдруг принялся вальсировать один по кухне, напевая какую-то бессвязную, но радостную песню. Потом остановился и с искренним, распахнутым удивлением произнёс:

— Ты знаешь, Босс, этот мир прекрасен. Я ведь всегда хотел шить одежду. Признаться честно, нам платья отдавали из дома терпимости, потому что я помогал тем дамам шить их. У меня это выходит безумно хорошо! Моя настоящая мечта — открыть своё ателье... Ой, зачем я тебе это говорю?

— Между прочим, очень достойная мечта, — отозвался Босс, и его голос звучал непривычно задушевно. — А я всегда мечтал служить в Императорском казначействе. Считать денюжки, приводить в порядок финансы... Это мой дар! И сейчас у меня в голове такие идеи по оптимизации нашего бюджета, что...

Они резко замолчали и уставились друг на друга.

— Ты тоже это чувствуешь? — быстро спросил Клод, тыкая пальцем в сторону Босса. — После эклера? Будто... на душе светло и хочется творить добро?

— Да! — кивнул кот, у которого шерсть на загривке взъерошилась от волнения. — Будто кто-то родной обнял и сказал, что всё получится. Клод, я думаю, Тамара... она вместе с едой передаёт частичку чего-то. Своей душевной теплоты, что ли. Это магия не просто вкуса, это магия... благополучия.

И только тогда они заметили посторонние звуки, заглушённые их собственным восторженными голосами. Сверху доносились шаги, грохот, приглушённые голоса.

— Тамара, подожди, пожалуйста, я сейчас... я принесу воды! — доносился явно мужской, растерянный и испуганный голос.

— Всё хорошо! Не надо! Ты не мог бы просто... уйти? — это был голос Тамары, звучащий раздражённо и смущённо.

Потом раздался новый грохот, будто кто-то прорвался в маленькую ванную комнату.

— Да пожалуйста, Томас, просто уйди! Мне надо побыть одной и... одеться!

— Одеться?! — хором ахнули Клод и Босс, застыв с полными ртами. Пока они это все слушали, то не переставали доедать эклеры.

Потом сверху опять донеслось:

— Тамара, я клянусь, не знаю, как это произошло! Я джентльмен! Я никогда бы не... не напал и не склонил невинную... то есть, я хочу сказать, я думал, что с твоими платьями ты в этом не новичок...

— Я сказала — ПРОЧЬ ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ!

Оглушительный грохот захлопнутой двери, от которого с потолка кухни посыпалась пыль и пара крошек штукатурки прямо на поднос с эклерами.

— Надо будет всё-таки потолок подлатать, — философски заметил Босс, отряхивая лапу.

И в этот момент с шумом по лестнице спустился Томас. Он был босиком, с растрёпанными волосами и... по пояс голый, если не считать наспех натянутых коричневых штанов. Его широкую грудную клетку украшали несколько свежих, изящных царапин.

Он замер посреди кухни, увидев двоих зрителей с полными ртами и округлившимися глазами. В воздухе повисла тягостная, невероятно неловкая тишина, нарушаемая лишь довольным мурлыканьем Босса, который уже доедал свой эклер.

Томас посмотрел на ребят, затем медленно перевёл взгляд на почти пустой противень и обратно — на их рты, застывшие в процессе жевания. В воздухе повисло тяжёлое молчание.

— Ребят… вы бы поаккуратнее налегали на эту… вкусняшку, — глухо проговорил он, голос звучал непривычно сдавленно.

— А ты пробовал? — Босс сузил глаза, оценивая его вид (растрёпанные волосы, царапины на груди, одни штаны). — Ну, и как тебе?

Томас в ответ тоже сузил глаза, потом прикрыл их на секунду, будто пытаясь стереть воспоминание. А затем… Клод и Босс ахнули. Томас, лорд-дракон, главный следователь империи, покраснел. Он уставился в пол, а по его загорелым щекам пополз стыдливый румянец.

В этот момент в голове у Клода что-то щёлкнуло. Он выпучил глаза, его рот широко открылся, и из него полился поток самых отборных, грязных и некрасивых ругательств, какие только знали улицы Мархена. Он тряс пальцем в сторону Томаса, в сторону потолка, снова в сторону Томаса, ясно давая понять, что догадался, что именно происходило наверху.

Когда первый шквал гнева схлынул, до Клода дошло остальное. Он только что обложил матом… дракона. Цвет с его лица стремительно сбежал, губы слились по тону с бледной кожей. Его начало мелко трясти, но уже не от ярости, а от леденящего страха.

Босс всё это время не двигался. Он просто сидел, переваривая информацию. Единственным признаком его состояния были едва вздыбившиеся малиновые полоски на чёрной шерсти.

Томас же всё это время стоял и слушал, не поднимая взгляда с пола. Когда Клод замолчал, задыхаясь от ужаса, Томас наконец заговорил. Тихо, но каждое слово било, как молот.

— Всё, что произошло, — произнёс он чётко, — случилось с согласия. Магического, помутняющего рассудок, необъяснимого, но согласия. И я не собираюсь оправдываться за то, что было у меня наверху со своей Истинной. А почему-то мне кажется, — он медленно поднял взгляд, и в его глазах горела уже не растерянность, а холодная, опасная уверенность, — что вы двое прекрасно понимаете, кто я. И что она — моя истинная конфетка.

Клод и Босс сначала инстинктивно прижались друг к другу, а потом Босс запрыгнул на руки к Клоду. Оба смотрели на Томаса с одинаковым выражением испуганного кролика перед удавом.

— Но так… нельзя, — попытался протестовать Клод, силясь сохранить хотя бы видимость достоинства. — Вы же… сам закон.

— Да, — согласился Томас, и его плечи слегка обмякли. Внезапно из него ушла вся грозная властность, осталась лишь искренняя, мужская растерянность. — И да, всё правильно. Я сам не очень понимаю, как это вышло. Я всего лишь откусил эклер. И Тамарочка… тоже его попробовала. А потом… — он развёл руками, жестом, включающим в себя и лестницу, и спальню, и всё последующее. — Провал. А потом я уже слушал, как меня выгоняют из комнаты, а вы… ругаете меня тут последними словами.

Он взглянул на них, и в его взгляде теперь читалось нечто новое: не злоба следователя к сообщникам, а смущённое замешательство одного участника абсурдной ситуации перед двумя другими.

— Так что, — закончил он, голос снова стал тише. — Думаю, теперь мы все в одной лодке. Точнее, на одной очень горячей, очень неловкой кухне.

— Так, Томас, — тихо, но чётко промурлыкал Босс, не отрывая глаз от него. — Объясните. Вы действительно ничего не помните после того, как съели эклер?

Томас резко выпрямился, будто по команде. Потом на его губах появилась странная, почти блаженная улыбка.

— Помню. Всё помню. Просто… — Он замолчал, и его лицо преобразилось. Взгляд стал отсутствующим, будто он снова переживал те мгновения. — Мне казалось… что я наконец дотянулся до своей мечты. Она была рядом. Моя любовь. Моя Истинная. И я должен был её взять, удержать, быть с ней одним целым… Я её обнимал. И было так тепло и радостно внутри, будто кто-то вылил в меня целое солнце. И я понял, что должен отдать это тепло обратно. А она была рядом… Тамара… и мы поцеловались, и… Ай!

Он вздрогнул, прервав свой сбивчивый рассказ, и посмотрел на свою руку. На коже, чуть ниже локтя, из ниоткуда проступали линии. Сначала бледные, как тень, потом всё ярче — сложный, изящный узор, переплетение драконьей чешуи и… розовых, похожих на сахарную глазурь, лепестков? В центре сияла крошечная, стилизованная корона.

— Ух ты, — протянул Босс, вытягивая шею, чтобы рассмотреть. — А вы что, ещё и супружескую клятву друг другу успели дать? В пылу… э-э-э… вдохновения?

Томас заворожённо смотрел на свою руку, трогал узор пальцами. Татуировка была тёплой на ощупь.

И в этот момент сверху, из спальни, донёсся голос Тамары, полный чистого, невинного недоумения:

— Клод! У меня тут какая-то… татуировка на руке вырисовалась! Что это такое? Красиво, но… откуда?

На кухне воцарилась гробовая тишина. Клод перевёл взгляд с драконьей татуировки на руке Томаса наверх, откуда раздался голос, и снова на Томаса. Лицо его выражало самый настоящий, первобытный ужас. Он прошептал так тихо, что слова едва долетели до Босса:

— И… и как нам теперь ей объяснить, что она только что… вышла замуж за дракона?

Г