Пламя над Дунаем

– Как это ужасно, путешествовать в такое время! Вы, должно быть, настрадались! А ваше платье, Боже мой, оно совсем промокло! Я дам вам своё, у меня их столько, что дядюшка ворчит. Правда, дядюшка? А граф Эстерхази, вы знаете, что он герой? Он при Ульме командовал эскадроном и…

– Жужанна, – мягко прервал барон. – Дай нашей гостье поесть.

Жужанна замолчала, но не надолго. Через минуту она уже шептала Илоне на ухо:, Он красавец, правда? Граф. Все девушки в округе по нему сохнут, но он ни на кого не смотрит. Говорят, у него была несчастная любовь. Или счастливая, но она умерла. Или уехала. Точно никто не знает.

Илона покосилась на Эстерхази. Он сидел напротив, пил вино маленькими глотками и разговаривал с бароном о положении на фронте. Его лицо было спокойно и непроницаемо, как поверхность зимнего озера, и только глаза, эти тёмные, беспокойные глаза, время от времени задерживались на Илоне, и каждый раз она чувствовала тот же горячий укол, что и на площади Дьёра.

После ужина барон повёл их в библиотеку, где горел камин и стены были уставлены книгами от пола до потолка. Запах старой бумаги, кожаных переплётов и камфоры наполнял комнату, и Илоне показалось, что она попала в другой мир, мир, где нет ни войны, ни голода, ни грязных дорог.

– Ваша матушка упоминает, что положение вашей семьи… непросто, – сказал барон, устроившись в кресле с бокалом токайского. – Могу я узнать подробности?

Илона сжала руки на коленях. Говорить о бедности было мучительно, но лгать этому доброму человеку она не могла.

– Отец погиб пять лет назад, в стычке на турецкой границе. После него остались долги. Имение продано. Мать больна. Мы живём… существуем… в Пожони, на то немногое, что осталось. А осталось мало, барон. Почти ничего.

Барон слушал, кивая. Потом достал из кармана халата платок, промокнул глаза, и Илона поняла, что он из тех людей, чья доброта столь же естественна, как дыхание.

– Вы останетесь здесь, дитя моё. Столько, сколько нужно. И не говорите о каком-то «пристанище»: вы теперь часть этого дома. Жужанна будет в восторге: она давно жалуется, что ей не с кем поговорить. А что до вашего будущего… – Он задумался, пригубив вино. – Я познакомлю вас с нужными людьми. Вы молоды, хороши собой, образованны, и вы Батори. Этого достаточно, чтобы двери открылись.

Илона хотела поблагодарить, но слова застряли в горле. Она только кивнула, и барон, с тактом истинного аристократа, перевёл разговор на другую тему.

Когда все разошлись, Илона долго стояла у окна своей комнаты, голубой комнаты с высоким потолком, обитым шёлком, с огромной кроватью под балдахином и камином, в котором потрескивали берёзовые дрова. За окном лежал сад, припорошённый первым снегом, и луна, вышедшая из-за туч, серебрила мраморных нимф и укутанные кусты.

Внизу, во дворе, послышались шаги. Илона узнала их, хотя слышала впервые: уверенные, размеренные, чуть тяжёлые от шпор. Эстерхази вышел на крыльцо, остановился, закурил трубку. Огонёк вспыхнул в темноте, как маленькая звезда, и Илона увидела его силуэт, чёрный на фоне белого снега.

Он поднял голову и посмотрел на её окно.

Илона отступила в тень, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось, щёки горели. Она не знала, видел он её или нет. Она не знала, хотела ли быть увиденной. Она не знала ничего, кроме того, что её жизнь, ещё три дня назад казавшаяся безнадёжным тупиком, начала менять направление, как река, встретившая на пути скалу.

А далеко, за горизонтом, за холмами, за полями сражений, Наполеон двигал свои армии к великой битве при Аустерлице, и мир, весь этот старый, привычный мир, трещал по швам.

Но Илона об этом ещё не знала. Она знала только, что ей тепло, что она сыта, что за окном стоит мужчина, от одного взгляда которого у неё перехватывает дыхание.

И что завтра он уедет.

Глава 4. Прощание и обещание

Утро принесло мороз и ясное небо, такое пронзительно голубое, что казалось ненастоящим после дней сплошной серости. Илона проснулась от звука подков по мёрзлому камню двора и мгновенно поняла: он уезжает.

Она оделась быстро, путаясь в шнурках лифа, и выбежала на парадную лестницу, забыв накинуть шаль. Холод ударил в лицо, как пощёчина, но она не остановилась.

Эстерхази стоял у своего вороного, проверяя подпругу. Двое его гусаров уже были в сёдлах. В утреннем свете его лицо казалось вырезанным из камня: жёсткие линии, тени под скулами, и только глаза были живыми, горячими, тёмными.

– Вы рано встали, госпожа Батори, – сказал он, не оборачиваясь. Он знал, что это она. Знал по звуку шагов, по шороху юбки на ступенях, по чему-то ещё, необъяснимому.

– Хотела поблагодарить вас. За вчерашнее. За дорогу.

Он обернулся. Между ними было не больше трёх шагов, но эти три шага казались пропастью.

– Благодарности излишни. Я сделал то, что сделал бы любой офицер.

– Нет, – возразила Илона тихо. – Не любой. Вы рисковали жизнью.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, что заставило её замолчать. Не слова, не мысли, а что-то дословесное, первобытное, сильнее рассудка.

– У вас есть пистолет, которым вы едва ли умеете пользоваться, – сказал он наконец. – Дерзость, которая может довести до беды. И ни одного человека рядом, кроме старухи с кнутом. Венгрия сейчас, опасное место для одинокой девушки, госпожа Батори.

– Я не одинока. Я у барона Карольи.

– Барон добр, но бесполезен. Он живёт в мире, которого больше нет. – Эстерхази вставил ногу в стремя и легко вскочил в седло. Конь, почуяв хозяина, переступил с ноги на ногу, нетерпеливо звеня удилами.

Сверху, с высоты седла, Эстерхази посмотрел на Илону. Морозный воздух превращал их дыхание в белые облачка, и казалось, что между ними плывут маленькие призраки.

– Я вернусь через несколько недель, – произнёс он, и эти слова прозвучали не как обещание, а как констатация факта, как «солнце встанет» или «река течёт».

– Зачем? – вырвалось у Илоны.

Он не ответил. Только тронул поля меховой шапки, развернул коня и ускакал, и двое гусаров за ним, и стук копыт долго ещё звенел в морозном воздухе, а потом растаял, и осталась только тишина и белый, ослепительно белый снег.

Илона стояла на крыльце, обхватив себя руками, пока холод не заставил её вернуться внутрь. Жужанна встретила её в коридоре, румяная, в кружевном чепце и с чашкой горячего шоколада в руке.

– Уехал? Ну конечно, уехал. Он всегда уезжает. Идёмте завтракать, Илона, дядюшка велел подать блинчики с творогом и вишнёвым вареньем. Вы любите блинчики?

Илона не ответила. Она думала о том, как странно устроена жизнь: три дня назад она ехала по грязной дороге, не зная, будет ли жива вечером, а сейчас стоит в тёплом коридоре богатого дома, и ей предлагают блинчики, и сердце её занято мужчиной, которого она видела всего дважды.

Дни в имении Карольи потекли размеренно и мягко, как токайское вино, которое барон подавал к каждому обеду. Илона обнаружила, что жизнь в провинциальном венгерском поместье, вдали от войны и больших городов, подчинена своим ритмам: утренний обход хозяйства, обед, послеобеденное чтение в библиотеке, чай, вечерняя карточная партия с бароном, который отчаянно жульничал и при этом неизменно проигрывал.

Жужанна стала ей подругой, или, точнее, привязалась к ней с пылом щенка, нашедшего товарища по играм. Она показала Илоне весь дом, от парадных зал до кухни, где громадная повариха Магда царила среди медных кастрюль, как полковник среди солдат. Она открыла ей свои шкафы, полные платьев, шалей и лент, и заставила примерить всё, что подходило по размеру. Она рассказала ей все окрестные сплетни, перечислила всех соседей, их достоинства и пороки, и поведала историю каждого портрета на стенах.

Но среди этих мирных дней Илона замечала знаки, которых Жужанна, в своей беспечности, не видела. Управляющий ходил с озабоченным лицом. По дороге мимо имения всё чаще двигались военные колонны. Крестьяне в деревне, принадлежавшей барону, прятали зерно и скотину. И однажды ночью, проснувшись от какого-то звука, Илона выглянула в окно и увидела на горизонте зарево пожара, далёкое и страшное, как отсвет адского пламени.

Война была рядом. Она подступала, как вода в половодье: тихо, неумолимо, и рано или поздно должна была хлынуть через порог.

Через неделю после приезда Илоны пришло известие об Аустерлице. Барон получил письмо от своего венского знакомого, и когда он читал его за обедом, лицо его, обычно розовое и добродушное, стало серым, как зимнее небо.

– Разгром, – произнёс он тихо, положив письмо на стол рядом с тарелкой. – Полный разгром. Французы разбили и австрийцев, и русских. Император подписал перемирие. Кажется, всё кончено.

Жужанна ахнула. Илона молча смотрела на барона, и в её голове бился один-единственный вопрос: Шестой гусарский. Был ли Шестой гусарский при Аустерлице?

Она не спросила. Не посмела. Но вечером, в библиотеке, когда барон задремал над книгой, а Жужанна ушла к себе, Илона нашла на столе военную газету, несколько дней назад доставленную почтой, и прочитала список полков, участвовавших в сражении.

Шестого гусарского в списке не было. Илона выдохнула, и только тогда поняла, что не дышала.

Прошло ещё две недели. Мир менялся. Наполеон диктовал условия Пресбургского мира, и Венгрия, зажатая между имперской Веной и французскими амбициями, дрожала, как пламя свечи на сквозняке. Барон получал письма, хмурился, запирался в кабинете, а потом выходил с нарочитой улыбкой и приказывал подать токайское.