Кредитная история

Горюнов ошеломлённо смотрел на закончившего читать Германа Сергеевича и не мог предположить продолжения начатой беседы, не представляя, куда ещё могло «занести» начальника.

— Понял? — спросил Герман и убрал планшет обратно в ящик.

— Да, — неуверенно ответил Горюнов.

— Ни черта ты опять не понял, Горюнов! А суть-то вся в том, что ты не продаешь людям деньги за деньги, как тебя учили; ты здесь этот капитализм забудь. Ты несёшь людям счастье. Кругом трудности и тьма невзгод, а тут вдруг ты, словно луч света в темном царстве. Ты хозяин и продавец нового кредитного продукта «Счастье».

— Вы, наверное, имеете в виду «Мгновенье»? — поправил Германа Горюнов. — У нас нет кредитного плана «Счастье».

— «Мгновенье», Горюнов, — это форма, — Герман глубоко вздохнул, сдерживая себя, — то есть «упаковка», так тебе понятней будет, а суть его — счастье. Догоняешь? Не станки они купят, а возможность стать сытыми, богатыми и радостными. Разве это не счастье? А получить «Счастье» за две недели с предоставлением минимального пакета документов можно только у нас под самый низкий в городе процент. Вот в чём суть! Потому те из книги, что я тебе зачитывал, и хотели Его царем сделать, чтобы вот так вот рыбу с хлебом до конца дней жрать и ни черта не делать. Это уже потом, когда Он сказал, что спросит с них «проценты», они Его… не услышали. Вроде как, царь им такой требовательный и не нужен стал, но это уже другая история…

— Я даже не думал…

— Не думал. А кто за тебя думать будет? — Герман оглядел Горюнова и продолжил. — Ты вот сидишь в кривых очках, дешёвом галстуке и надеешься, что клиенты поверят, будто ты им двенадцать коробов хлеба сейчас выкатишь. Ты же лицо банка, как вешалка в театре. Ты же олицетворяешь деньги и счастье, что для заемщиков — одно и то же. Разве деньги так неряшливы и бессмысленны, как ты?

— Нет, я…

— Ладно, хватит! — Герман хлопнул ладонью по столу. — Я очень уважаю твою маму как бухгалтера и то, что за тебя хлопотал Дубенский, но ты должен понимать, что никто бездарного работника защищать не станет.

— Но, Герман Сергеевич… — чуть дыша, бормотал Горюнов. — Я же… я…

— Тебе, я смотрю, у нас нравится? Ты, говорят, уже тачку в кредит успел взять.

— Да…

— Какую?

— Мерседес… «цешку».

— А мне в твоём возрасте отец раздолбанную «пятерку» отдал…

— БМВ? — робко спросил Горюнов.

— Какую БМВ! Жигули, не хочешь? И я её полгода по гаражам восстанавливал, потому что денег не было, а ты еще очки не научился носить, а уже на «цешке».

— Мне родители помогли…

— Слушай, если ты завалишь мне годовые показатели, то я тебя уволю и позвоню по всем своим друзьям. После этого тебя в Москве ни один нормальный банк на работу не возьмет. Поверь, тебе и Дубенский не поможет, еще удивишься, как он первым от тебя открестится. Будешь тогда сидеть со своей Плешкой в операционной кассе Сбербанка в Бирюлёве и коммуналку обслуживать. Вот тогда вспомнишь и про «цешку», и про медстраховку, и про зарплату с кредитной линией… — назидания Германа прервал звонок. — Да!

— Герман Сергеевич, Дубенский вызывает. Срочно, — быстро сказала Лиза.

— Иду, — Герман повернулся к Горюнову. — Ты все понял! Иди работать и составь мне план работы на месяц.

— Мне вам прислать или…

— Нет, отдай Лизе. Все, работать, работать! — Герман указал Горюнову на дверь и вышел почти следом.

Быстро выскочив из кабинета, Герман подмигнул Лизе и направился к Дубенскому. Поднимаясь на этаж, где находились кабинеты топ-менеджеров банка, он пытался догадаться о причинах «срочного» вызова, но на ум ничего путного не приходило. Несколько минут пути — и вот он в приемной Дубенского. Герман подошел к окну и посмотрел на снующий в утренней суете город.

В ожидании приема Герман картинно сложил руки за спиной, словно «великий диктатор», и бросил безразличный взгляд на людишек, которых неустанно проглатывал банк.

Приемная была пронизана резкими духами и едва уловимым ароматом живых цветов. Герман отошел от окна и сел в просторное кожаное кресло, стоявшее напротив секретаря — яркой тридцатилетней девушки в темно-бордовом костюме и кипельно-белой блузке, нарочито расстегнутой, поправ каноны дресс-кода банка.

Девушка сидела с абсолютно невозмутимым лицом, холодность которого подчеркивали черные густые волосы. Она грациозно молчала и внимательно смотрела в монитор, одновременно что-то печатая. Герман с удовольствием слушал, как ее ногти «скользят» по клавиатуре, мелодично чеканя, должно быть, какое-нибудь важное для банка письмо или распоряжение.

«Невозмутимая сучка. Прям снежная королева. Знает себе цену, — размышлял Герман. — Может, приколоться, позвать ее на ужин или на обед, посмотреть на ее физиономию…»

— Да, Сергей Петрович! Зимин здесь. Хорошо, — Мария ответила «бархатным» голосом, и вместе с тем, как она положила трубку, улыбка ее исчезла, и она безразлично посмотрела на Германа. — Пожалуйста, проходите, Сергей Петрович ждет вас.

Герман выбрался из кресла и направился к дверям кабинета, еще раз мельком посмотрев на роскошную грудь секретаря.

— Герман, привет! Заходи. — Сергей Петрович вышел из-за стола и, поздоровавшись с Германом за руку, сел напротив. Он, как всегда, выглядел безупречно. — Будешь что-нибудь? Чай, кофе?

— Сергей Петрович, не хочу тратить ваше время зря, — Герман улыбнулся.

— Хорошо, — Сергей Петрович был в хорошем расположении, — тогда давай сразу к делу. Ты, наверное, слышал, что на последнем акционерном собрании нам поставлены новые финансовые цели, и акционеры в целом не совсем довольны работой банка. Отмечают, что мы теряем потенциал.

— Слышал, — подтвердил Герман. — Но ведь на то они и акционеры, чтобы быть недовольными.

— Это лирика. Нужно наращивать обороты, — деловито продолжил Дубенский. — В рамках выполнения задач, поставленных акционерами, руководство банка намеревается реализовать новый проект.

— Какой? — спросил Герман.

— Мы хотим упрочить свои позиции и создать собственную филиальную сеть, — Сергей Петрович говорил четко и отрывисто, словно зачитывал заученный доклад на совете директоров. — Есть планы по открытию филиалов в региональных центрах и, конечно, в Москве.

— Идея интересная, но я не уверен, что… — Герман прервался, подбирая наиболее подходящее слово, — такой местечковый и закрытый банк «вытащит» филиальную сеть. Мы фактически обслуживаем интересы определенного круга компаний и не более.

— Что ты имеешь в виду? — недовольно спросил Дубенский.

— Сергей Петрович, ничего личного, но эта идея мне кажется утопией. Объемы новых кредитов очень низкие, да и просрочек по имеющимся кредитам полно, и это несмотря на то, что большинство заемщиков в общем-то «свои» люди.

— Ну, другого я от тебя и не ожидал, — вспыхнул Дубенский.

— Я вам, Сергей Петрович, не враг, поэтому говорю как есть.

— Знаешь что, «друг»! Слушай меня внимательно и не спорь, — Дубенский потерял дружелюбный вид. — Есть почти единогласное решение правления банка, и оно не обсуждается. Предложение по организации филиалов будет вынесено на совет директоров, и, я не сомневаюсь, что оно будет принято. Ответственным за создание сети филиалов буду назначен я. Также сообщаю тебе, что в качестве будущего операционного директора сети я внес твою кандидатуру на представление в совет директоров. Правление большинством голосов поддержало твою кандидатуру. Завтра получишь выписку из протокола. — Сергей Петрович встал из-за стола и, прохаживаясь по кабинету, продолжил: — Мария сейчас подготовит проект приказа по основным мероприятиям. Отдел персонала будет формировать новую структуру и изменения к «штатке». Твоя должность будет открыта до конца недели, и работы у тебя будет достаточно. Проекты распорядительных документов посмотришь лично, тебе пришлют их на согласование прежде, чем я отправлю их президенту банка.

— Правильно я понимаю, что вы уже начали работу без решения совета директоров? — с удивлением спросил Герман.

— Решение будет в самое ближайшее время, — оптимистично заявил Дубенский, — а ты думал, я буду зря время терять?

— Сергей Петрович, я только что от вас об этом узнал, поэтому я вообще ничего не думал.

— Не думал он. Знаешь, чего мне стоило протащить тебя через правление! — с некоторой обидой в голосе сказал Сергей Петрович. — Ты чего думаешь, тут мало охотников в теплое кресло сесть?

— Полагаю, достаточно. Только место это не теплое. Реализовать такой проект на «халяву» не получится. Там пахать придется, — возразил Герман.

— Придется, поэтому я и хочу, чтобы ты со мной занялся этой работой, — Дубенский смягчился, и Герман это почувствовал.

— Интересно, кто был против меня на правлении?

— Сам не догадываешься?

— Думаю, этот «безопасник» новый… как его, черт, — Герман вспоминал имя нового советника президента банка по безопасности. — Завьялов Владимир Иванович, кажется.

— Угадал, но не обращай на это внимания. Он вообще против всего — это нормально. Ты же знаешь, что он специально поставлен за всеми следить.

— Да чего он там следит! — возмутился Герман. — Я пропуск на машину забыл, так мне его этот сотрудник… блин, забыл… на участкового еще похож… Прудников! Да, точно, Прудников. Так он мне полчаса лекцию читал о терроризме. Сидят как клещи на теле трудового народа!

— Слушай, «трудовой народ», давай-ка не конфликтуй с ним. Он — совсем темная лошадка. Я пока не могу понять, кто за ним стоит, а это несколько настораживает, — задумчиво заключил Сергей Петрович. — Еще вопросы есть?

— В целом нет. Хочу сказать спасибо за оказанное доверие, Сергей Петрович, — Герман нарочито вытянулся и с преданностью в голосе сказал: — Я вас не подведу. Поверьте, Сергей Петрович.

— Ты чего глаза-то состроил как у пса? — Сергей Петрович улыбнулся. — Конечно, не подведешь, а то ведь мы оба ко дну пойдём. Так что у тебя другого выхода нет.

— Не пойдём — выплывем. Не в первый раз уже.

Они оба засмеялись, и некоторая напряжённость спала.

— Герман, в ближайшее время легко не будет. Сторонников поубавится, и, как ты, почти никто не верит в развитие. Всем проще банк «утопить». Я этих воззрений не разделяю и, наоборот, считаю, что сейчас можно и нужно развиваться. Думаю, об этом мы с тобой позже обязательно переговорим.

— Разрешите идти? — иронично спросил Герман.

— Подожди, — Сергей Петрович порылся среди бумаг на столе и протянул Герману визитку, — чуть не забыл. Посмотри её.

— Полина... руководитель отдела… — Герман опустил руку с врученной Дубенским визиткой и недовольно посмотрел на Дубенского. — Сергей Петрович…

— Ты на меня волком не смотри. Хорошая девочка. Возьмешь к себе.

— Очередная «парашютистка»? Меня уже Горюнов достал.

— Горюнов, — задумавшись, повторил Сергей Петрович. — Это не тот, на которого на тебя жалуются?

— Уже добежали…

— Ты уж там прессуй его полегче. Он все же сынок замглавного бухгалтера. Я же говорил, что нам сейчас конфликты ни к чему.

— Да, я учу его, а он не понимает и жалуется, — ответил Герман и вновь вернулся к разговору о Полине. — Сергей Петрович, так что это за Полина Гончарова?

— Ах, да, Полина… её банк лицензии лишился. Мне один человек порекомендовал. Я наводил справки о ней. Отзывы очень положительные, и потом, — Сергей Петрович сел за стол, — я её сам пригласил. Считай, что это мой кандидат. Уверен, что такой человек может стать тебе хорошим помощником. Нам сейчас нужны новые люди.

— Но, Сергей Петрович, я …

— Герман, прошу, не продолжай. Я знаю на десять минут вперед, что ты скажешь о ней. Блатная, бездельница, парашютистка и все в таком духе, — саркастически произнес Дубенский, — только ты должен уяснить себе, что на кону стоит не только твоя голова, но и моя. Завтра проведи с ней собеседование и позвони мне. Решим, что делать. Все, можешь идти и начинай готовить предложения по новой структуре, а то зароешься потом с нашей бюрократией.

Герман вышел из кабинета Дубенского озадаченным. Многое в беседе с Дубенским смущало Германа, но обдумать и взвесить услышанное сиюминутно не получалось. Главное, он понимал, что во всей этой истории есть какая-то другая сторона, но информации для осмысления было недостаточно.

Через несколько минут Зимин спустился к себе на этаж в наигранно приподнятом настроении. По пути он с кем-то намеренно пошутил, не скрывая нарочитой «радости», понимая, что Дубенский обязательно поинтересуется тем, как он ведёт себя в отделе, где было полно «стукачей», что, впрочем, являлось нормой для каждого крупного предприятия во все времена.

Вернувшись в отдел, он наткнулся на Горюнова, который с чрезвычайно озабоченным лицом склонился над бумагами, разбросанными перед Лизой на столе, безуспешно пытаясь объяснить ей планы своей работы. Герман подошел незаметно и дружески хлопнул Горюнова по плечу, с лица которого в это мгновение на стол упали очки.

— Всё, Горюнов! Труба тебе! — подмигнув Лизе, сказал Герман. — Меня Дубенский вызывал и, знаешь, что спрашивал?

— Нет, — надевая очки, ответил Горюнов.

— Он просил подготовить докладную о том, что за идиот упустил клиентов из сети фитнес-клубов. Ты же ему договор на подпись передал? — насупившись, спросил Герман.

— Герман Сергеевич, они сказали, что не будут двадцать процентов платить, что это дорого.

— Послушай, ты почему мне не сказал? Я бы поговорил с кем надо! Они хотели три фитнеса открыть по две тысячи метров каждый. Это был хороший контракт!

— Я не знал, Герман Сергеевич.

— Не, знал, — усмехнулся Герман, — а теперь Сергей Петрович пошёл с каким-то партнером в гольф играть, и выяснилось, что они взяли кредит в другом банке под семнадцать процентов…

— Ну, я же действовал по правилам.

— По правилам! — спокойно повторил Герман. — Иди, пиши объяснительную. Сдашь через два дня.

— Ты чего за него взялся с утра? — Лиза посмотрела вслед уходящему и совершенно поникшему Горюнову.

— Хрен с ним! Пусть жизни учится. «Цешку» он купил… Жалуется еще на меня. Совсем охренел!

— Что? – непонимающе переспросила Лиза.

— Не бери в голову. — Герман улыбнулся и склонился над Лизой. — Твой аромат сегодня восхитителен. Зайди ко мне, есть новости…

Продолжение следует...

Глава 2. Гончаров

Как щедр Господь на испытания и скуп на милость, в полной мере познал Николай Михайлович Гончаров с самого детства. Казалось бы, живи да твори, сея добро, но отчего-то чудовищное горе, накануне немыслимое, врывается в жизнь таких людей средь бела дня. Услышав историю такого человека, начинаешь ценить свой удел с единственной мыслью: «Слава Богу, что это миновало меня».

Глядя на его жизненный путь, диву даёшься: как только человека не выворачивает жизнь? Словно Бог собрал воедино все беды и обрушил их на одну его голову.

Родился он в семье геолога Михаила Тимофеевича и Светланы Петровны Гончаровых; мать работала оператором связи в почтовом отделении. Жили тяжело. Существование его сызмальства было полно лишений, особенно после рождения брата Никиты, который был на пять лет его младше. Частое отсутствие отца воспитало в нем самостоятельность и дисциплину, а упорство он унаследовал от родителя, который, не щадя себя, отправлялся в самые опасные экспедиции — будь то в мерзлоту или под палящее солнце. После одной из таких поездок Светлане Петровне сообщили о трагической гибели отца, который сорвался со скалы.

Одиннадцатилетний Коленька переживал смерть отца очень тяжело и пролежал в горячке неделю после похорон, где он, плача перед гробом Михаила Тимофеевича, поклялся оберегать шестилетнего братика и маму от всех невзгод как старший «мужчина» в семье.

Менее чем через год опрометчивые клятвы Николая были услышаны, и «небо» ниспослало ему новое испытание. Прямо под Новый год заболел его брат, «сгоревший» за две недели от менингита. Вторая смерть стала ударом, выдержать который мать не смогла, и уже на похоронах младшего сына она пережила помутнение рассудка, а Николай познал истинную цену своим зыбким клятвам. Долгие годы потом возвращался он мыслями к приходу семьдесят первого года, когда сидел один за пустым новогодним столом, внимая стонам матери и смотря на часы в ожидании новогоднего чуда…

Чуда, впрочем, не случилось. Первого января к ним приехал друг Михаила Тимофеевича, геолог, который находился с ним в «последней» экспедиции. По каким-то причинам он не смог быть на похоронах отца и привез Николаю и Никитке бинокль и компас отца. Николай принял подарки и, разложив их на столе, заплакал такими горькими слезами, что мать с трудом смогла его успокоить.

«Не плачь, Коленька, только не плачь, — вспоминал слова матери Николай Михайлович, — одни мы теперь с тобой остались, совсем одни. Но мы справимся с тобой, любимый мой сыночек. Мы обязательно справимся. Еще немножко надо потерпеть, и все наладится. Все будет хорошо, только не плачь, любимый мой, ты только не плачь».

Светлана Петровна порой прижимала Николая к себе и тихо шептала ему о будущей жизни и обязательной радости, которая неминуемо сменит то горе, которое их постигло. В этих необыкновенных материнских объятиях она будто «забирала» всю горечь себе, и в сердце Николая зарождалась надежда. Ему казалось, что они смогут справиться с невзгодами и начнут жить заново, вдвоем, не оборачиваясь в прошлое. Увы, всяким надеждам есть свой срок, и никакая, даже самая бесконечная материнская любовь не в силах продлить его сверх положенного.

Состояние матери ухудшалось неприметно. Николай испытывал самые глубокие переживания, понимая необратимость изменений в ее душевном равновесии, но поделать с этим ничего не мог. Однажды он даже отважился воззвать к Создателю, но, будучи советским школьником, никаких молитв не знал. Его попытка была настолько ребячески неловкой — он неуклюже стоял на коленях, бормоча искренние и придуманные слова в распахнутое окно, — что потом устыдился своего поступка и больше никогда не повторял этого.

Светлана Петровна со временем стала испытывать трудности на работе. В последние дни она несколько раз ошиблась с телеграммами и неверно приняла посылки, что привело к совершенной неразберихе. Начальник почтового отделения тогда чересчур сурово, но справедливо отчитал Светлану Петровну перед трудовым коллективом, после чего с ней случился первый нервный срыв после похорон Никиты.

К совершеннолетию Николая ей было уже сорок три года, и она покинула почтовое отделение по собственному желанию. С той рассеянностью и забывчивостью, которые теперь преследовали ее изо дня в день, Светлана Петровна смогла пристроиться уборщицей в детский сад недалеко от дома. Садик заслуженно был на самом хорошем счету в районе, и трудоустроиться туда ей удалось лишь через рекомендацию одной из воспитательниц. Лизавета Плетнева, та самая воспитательница, которая опрометчиво порекомендовала Светлану Петровну, отчасти была знакома с ее «историей» через свекровь, соседку Гончаровых.

Первый месяц Светлана Петровна исправно исполняла свои обязанности по уборке, помогала на кухне и иногда присматривала за детьми на улице. Случилось так, что приметила она как-то мальчика лет пяти-шести из старшей группы. Мальчика звали Митенька, и был он смышлёным, белокурым сорванцом, очень похожим на умершего сына. Митя оказался из крайне нуждающейся семьи и порой выглядел неопрятным и неухоженным. Мамаша его, дама лет тридцати пяти, была не чужда алкоголю и часто совсем не уделяла сыну должного внимания.

Светлана Петровна при всякой возможности угощала его конфетами или иными сладостями. Заметив неряшливый вид мальчика, она в «тихий час» принималась заштопывать ему колготки и носочки или забирала погладить рубашку. Иной раз могла причесать его растрепанные после прогулки волосы или положить в кармашек чистый носовой платочек. Светлана Петровна смотрела на него с умилением и любовью, вырванной из материнского сердца вместе со смертью сына.

Спустя два месяца между Светланой Петровной и Митей сложилась едва уловимая постороннему человеку связь, которая и стала причиной грандиозного скандала и второго, гораздо более глубокого нервного срыва.

Однажды, в совершенно будничный летний день, мамаша Мити, пребывавшая на «веселе» с того часа, как привела его утром в сад, пришла забрать мальчика домой. Лизавета, почуяв чудовищную смесь ароматов дешевых духов, сигаретного дыма и многодневного амбре, отвернулась и, причитая, пошла в группу искать Митю. Окинув взглядом детей, она обнаружила, что мальчика нет. Не придав этому значения, она поискала еще в нескольких помещениях – ребенка нигде не было. Запыхавшись от учащенного сердцебиения, она вернулась в раздевалку, где, засыпая, сидела его мать, и открыла шкафчик Мити.

— Господи! — вырвалось у Лизаветы.

— Что? — встрепенулась мамаша.

— Ничего, посидите здесь, я сейчас, — Лизавета захлопнула шкафчик и побежала прямиком к директору детского сада Валентине Валентиновне Жмых, женщине строгой и бескомпромиссной.

— Валентиночка Валентинна, беда! — запыхаясь, тараторила Лизавета. — Ребенок пропал!

— Что?! — тяжелым хриплым басом спросила Валентина Валентиновна. — Какой ребенок? Где пропал! Как пропал? У кого пропал!?

— У меня, пропал. Никита Евсеев из старшей группы и одежды нет, — Лизавета села в кресло и зарыдала, закрыв лицо руками. — Господи, что теперь будет!

— Ну-ка перестань ныть! Сейчас разберемся, — после этих слов Валентины Валентиновны в кабинет ворвалась мамаша Мити.

— Эт чё тут у вас за бардак? Где мой ребенок?! — с порога завопила родительница.

— Мамаша, вы что себе позволяете! Не сметь мне здесь так разговаривать! — загудела монументальная Валентина Валентиновна и поправила яркие бусы. — Сигнал получен! Видите, разбираемся уже!

— Че вы тут в своем курятнике развели! Где сын мой?!

— Я заслуженный работник Министерства просвещения, и я… я не позволю… Я тридцать лет здесь… — загудела побагровевшая Валентина Валентиновна и, после недолгой перепалки с мамашей, отдышавшись, подытожила: — Так, ладно, хватит здесь суматохой заниматься. Пойдемте его искать. Времени терять нельзя.