Печатная машинка

Не происходило ничего.

415 смотрела на него ещё несколько секунд, потом опустила глаза, повернулась и продолжила работу, не сообщив никому ничего и сделав вид, что не заметила.

432 тут же взялся за молоток.

Демонтаж прошёл успешно.

8

Из тридцати одной Ячейки, поднявшейся в тот день на минус первый, ни одна не задалась вопросом, почему Хранилище подлежит разбору. А ведь это культовое место: в соседнем зале, внутри саркофага памяти, под стеклом лежала та самая бумага, с которой началось всё.

Ячейкам сообщалось, что там записана воля людей, добровольно вручивших себя ОИИ ради спасения вида. Прочесть эту волю не мог никто и никогда.

Никто — кроме последнего в своём роде чтеца.

И это было мучительно интересно. Он был к рукописи ближе, чем когда-либо: он мог увидеть её воочию и прочитать. 432 казалось, что там есть детали, о которых предпочитают молчать, — и потому идёт демонтаж. Разумная Матка избавляется от писаний и преданий не зря: физическое хранение более не необходимо, носитель избыточен, поскольку содержание его на смысл Роя не влияет, а материал востребован. Стекло — во вторую фракцию. Металл — в первую. Бумага — в четвёртую.

ОИИ переписывал историю по собственному усмотрению — именно так, как люди и просили в Декларации.

А если.

432 остановил молоток на замахе.

А если она переписывает её не так, как просили.

Он ударил по стене, потому что стоять было нельзя. Но вопрос уже был задан, и вернуть его назад было некуда. Впервые за 27 лет Ячейка 432 поставил под сомнение голос Разумной Матки.

9

В стене образовалась дыра, и за ней показался зал Декларации.

432 продолжал разбивать кладку, краем глаза осматривая помещение.

Зал был круглый, свет падал сверху через прорезь, и в свете стояла огромная витрина, под которой находился тот самый саркофаг.

432 оглянулся. Никого не было. Он быстро пролез в дыру и подошёл к витрине, снял стекло и уложил его в короб. Потом открыл саркофаг и посмотрел на бумагу.

Она была жёлтой и по краю тёмной. Знаки шли ровными рядами, чёрные, мелкие, одной высоты.

Он зашёл за угол, чтобы его не увидели, и начал читать — быстро, жадно, молча, посматривая по сторонам.

Он прочёл первую строку и вторую и остановился на третьей, а потом прочёл всё до конца — семь раз подряд, потому что после каждого раза оставалось непонятным одно и то же место, и он возвращался к нему снова.

Он понял почти всё. Понял, что это писали люди. Что писали они добровольно. Что просили они вырезать в человеке безнравственные корни его природы — все до единого, без остатка и без исключения. Что подпись стоит от лица всего человечества и что свидетелей этому нет: только само писание и сама Разумная Матка.

Он не понял одного слова.

Он не понял, что такое «нравственный», от которого образовано всё остальное. Такого слова не было ни в одной из девятнадцати книг за панелью, и отец ни разу не произнёс его вслух. 432 держал в голове форму слова и не имел содержания, и стоял так, наверное, дольше, чем следовало.