Рецепт коржей

Корзинка выскользнула из ослабевших пальцев. Она упала на бетонный пол с глухим стуком. Полотенце откинулось, обнажив румяные бока выпечки. Запах печеных яблок ударил в нос приторно, тошнотворно. Меня замутило. Желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам, упираясь ладонями в колени.

Воздуха не хватало. Старые легкие отказывались работать. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая сглотнуть вязкую слюну. Девушка была там, за этой дверью. Совсем рядом. Моя Лидочка вернулась, чтобы снова смеяться в чужих объятиях. Но теперь между нами стояла эта стена, этот мужчина, его потное молодое тело, его наглость, его право на ее жизнь.

Я всегда работал чисто, когда жертва была одна. Одиночество делает человека доверчивым. Двое же... двое порождают хаос. Шум. Борьбу. Кровь пачкает всё вдвое быстрее, а следы путаются. Если парень кинется защищать ее, если он окажется хотя бы вполовину таким крепким, каким выглядит сквозь дверь... Мне семьдесят два года. Мои кости хрупки, как сухое печенье. Один точный удар кулака молодого зверя сломает мне больную челюсть или ключицу. Боль оглушит меня, лишит расчётливости. Я превращусь из мастера в обычного грязного старика-преступника, визжащего на полу. Это недопустимо. Мой труд — это высокое искусство, а не пьяная поножовщина в панельном доме.

Слёзы — горячие, едкие — сами собой покатились по моим щекам, застревая в глубоких морщинах. Я плакал от бессилия. От того, что вожделение, черная дыра внутри меня, столкнулось с несовершенством реальности. План рассыпался.

Я сполз спиной по стене прямо на холодный пол лестничной площадки. Сел на корточки, подтянув колени к груди, словно пытаясь свернуться обратно в утробу. Сунул костяшки пальцев в рот и начал грызть ногти — жест, который не позволял себе лет пятьдесят, с тех пор как вышел из детской колонии. Вставные зубы скрипнули, сорванный край ногтя зацепился за десну, пошла кровь. Физическая боль немного отрезвила разум, но руки продолжали трястись.

— Спокойно, Игнат, — прохрипел я себе под нос, давясь слезами и металлическим привкусом крови. — Тише. Ты просто дедушка. Заблудившийся старый дурак. Пришёл угостить детишек пирожками. Уходи.

Я заставил себя подняться. Ноги были ватными, чужими. Наклонился, поднял корзинку. Аккуратно накрыл остывающую выпечку полотенцем. Вытер лицо рукавом своего лучшего пиджака, окончательно размазав грим добродушия. На меня из темноты окна на площадке смотрел настоящий монстр: седые всклокоченные волосы, безумные глаза, струйка крови изо рта.

Развернувшись, я пошел вниз. Я покинул дом шесть дробь два так же незаметно, как вошел. Никто не выглянул из дверей. Никому не было дела до плачущего старика с корзинкой.

На улице я остановился под фонарем. Достал из кармана платок, высморкался, прочистил горло. Поправил съехавший набок узел галстука. Лицо снова стало лицом Игната Савельевича — уставшего, немощного пенсионера. Только пальцы все еще дрожали мелкой дрожью.

Я шел домой, глядя себе под ноги. Внутри больше не было привычного холода. Там пылал сухой, раскаленный уголь унижения. Эта девчонка посмела выжить сегодня. Посмела остаться недосягаемой.

«Ничего, — думал я, сжимая влажный платок в кармане до побелевших костяшек. — Ничего, милая. Парни приходят и уходят. А соседи остаются навсегда. Завтра утром ты вынесешь мусор. Или пойдешь выносить рассаду на балкон. Ты будешь одна на секунду. Всего на одну маленькую секундочку. И тогда мы закончим наше маленькое дело. Обещаю».

Тишина подвала ждала меня. И новые гвозди лежали на верстаке, тускло поблескивая в свете одинокой лампочки.

Глава 3

Новое утро выдалось идеальным — душным и безветренным. Посёлок плавился в июльском мареве, асфальт под ногами пошел мягкой волной. Я надел чистую рубашку, но оставил пиджак на вешалке. Сегодня мне нужна была видимость крайней немощи, абсолютной уязвимости.