Князь Александр Невский

Шелехов Константин

Князь Александр Невский

Глава 1

Глава первая. Кровь на перекрестке

Родился Княжич в час, когда мир качался на грани. С запада, выжигая землю каленым железом, наступали тевтонские псы — жгли храмы и рубили людей, не щадя ни старого, ни малого. С востока ползла, как саранча, несметная Орда, и стонала Русь под тяжестью татарской басмы. Смутное было время, лихое.

В княжьем терему роды затягивались. Молодое тело матери, обессилев, никак не желало выпускать дитя на свет божий, будто само чуяло грядущие беды.

— Тужься, матушка! Тужься, родимая! — повитуха Агафья, вся в поту, склонилась над княгиней. — Не время еще в Сваргу улетать, он родами держится! Глотни-ка воздуха!

В рот родильнице вставили обернутую чистой тряпицей палку, чтобы не прикусила язык в муке. Агафья шептала древние заговоры, водя руками над вздувшимся животом, а две помощницы метались с тяжелыми ведрами, окуная опахала из гусиных перьев в ледяную воду и обмахивая лицо княгини, чтобы той легче дышать было.

— Воды, еще воды! — крикнула одна из девок. — Горит княгиня-матушка!

А за стенами терема, на перекрестке семи дорог, старый ведун Пафнутий уже совершал жертву. Ноги его в простых лаптях утопали в придорожной пыли, ветер трепал седую бороду. Он взял черного петуха, и тот, будто чуя, забился в руках, захрипел, вращая безумным оком.

— Отец Перун! Громовержец! — воззвал Пафнутий, поднимая птицу к небу. — Слышишь ли меня в чертогах своих? Не дай пресечься роду сему! Молю, пусть дитя родится в назначенный час, а родилицу пожалей!

Словно эхо, прогремело вдалеке, и туча на миг закрыла солнце. Одним резким движением ведун перерезал петуху горло. Кровь алым горохом брызнула на серую землю, и в то же мгновение свет померк. Тени с дорог сплелись в одну, густую, как деготь, фигуру. Воздух стал ледяным, запахло болотной тиной и увядшими лилиями.

Тень заговорила, и голос ее был не здесь, а внутри головы Пафнутия, и от него стыла в жилах кровь:

— Оставь Перуна в покое, старый. Там, где льется кровь земли, мой голос сильнее. Родится мальчик. Но не будет он витязем с мечом — он перевернет ваше представление о доблести. Он придет не с железом, а с правдой. И правда та сожжет тевтонцев, но зальет кровью свои же города. Готов ли ты к этому, ведун?

Пафнутий упал ниц, касаясь губами дорожной пыли, смешанной с кровью петуха.

— Благодарю тебя, Матушка Мара, ибо ты сама пришла, не оставила раба своего в беде! — прошептал он, дрожа всем телом. — Воля твоя, и суд твой.

Тень растаяла, как утренний туман, и лишь на перекрестке остался темный след, в который тут же втянулись мухи.

Пока в опочивальне шла битва за новую жизнь, во дворе терема князь Всеволод коротал время в битве потешной. Негоже воеводе сидеть сложа руки, когда внутри стонет жена, — от безделья тоска съест, а на мечах и время летит незаметно, и душу отводишь.

Князь наседал на Спиридона, воеводу с медвежьей спиной и бычьей шеей. Мечи звенели, высекая искры, а под ногами хлюпала утренняя грязь.

— Дюже ты слабоват сегодня, княже! — прорычал Спиридон, с лёгкостью парируя выпад Всеволода, и от его удара у князя дрогнула кисть. — Али мысли не о том? Али сердце не на месте? Говорят, там, внутри, повитуха уже третью свечу жжёт...

— Слабоват?! — Князь взбешённо рубанул, но меч скользнул по чужому клинку. — Ты, Спиридон, дышишь тяжелее, чем медведь, который в тайге лося заламывает! Небось, пироги с капустой на ночь жрёшь? Где твоя хвалёная лёгкость?

— Хе! — усмехнулся воевода, отбивая удар лезвием плашмя и толкая князя плечом. — Может, я и впрямь медведь. Хозяин лесов. А ты, княже, нынче — заяц трусливый. Вон как клинок дрожит в руке, будто сам чует беду.

И в тот миг, когда они вновь сошлись в замке, скрестив мечи над головами, со стороны крыльца раздался звонкий крик:

— Князь-батюшка! Родила-а-а! Господь услышал, княгиня-матушка разродилась! Сыночка! Чёрненький, крикливый!

Мечи застыли в воздухе. И оба — и княжеский, и воеводин — вдруг издали едва слышный звон, будто им что-то прошептали. Спиридон перекрестился шире обычного, а князь Всеволод выдохнул так, словно всю осаду держал в груди. Он бросил меч в траву, не глядя, пошёл к большой дубовой бочке, доверху наполненной дождевой водой. Зачерпнул ладонями, окунул голову с маху, и ледяная вода полилась по плечам, смывая пот, грязь и тревогу. Фыркнул, как конь, потом умылся старательно, до красна растёр лицо рукавом. Надел чистую, пахнущую льном и полынью рубаху, поправил пояс с медной пряжкой и, важно выпрямив спину, зашагал к терему.

Каждый шаг он чеканил так, будто шёл на битву. А сам думал одно: «Сын… Наконец-то. Господи, как же долго я ждал его голоса в этом доме…»

У входа он широко перекрестился — раз, другой, на обе иконы, что висели над дверями, — и переступил порог опочивальни.

Внутри пахло кровью, потом и сладкими травами, которые жгли повитухи. На кровати, бледная, но счастливая, лежала княгиня Евдокия. Она приподняла голову и с торжеством, на которое способна лишь родившая женщина, указала глазами на свёрток у груди.

— Вот, Всеволод… Вот твой наследник. Крепкий, весь в тебя. Гляди, как кулачки сжимает — будто уже меч держит.

Князь подошёл, заглянул в сморщенное личико. Младенец открыл глазки — и в них, показалось Всеволоду, плескалась не детская ясность, а знание. Будто этот кроха уже видел и пожары, и кровь, и слышал голос той, что явилась на перекрёсток.

— Я назову тебя… Александр, — прошептал князь. В горле стоял колючий ком. — Что значит «Защитник». Слышишь, сын? Ты станешь стеной для Руси.

Младенец выдержал тяжёлый отцовский взгляд, а потом — не заплакал, как должно дитятку. Он нахмурился, насупил крохотные бровки, и требовательно закричал — басом, по-взрослому, так, что задрожал подсвечник на столе.

— Ого! — усмехнулся Спиридон, который бесшумно встал в дверях. — Малый, а уже требует. Хороший князь будет, ох, хороший. Не даст вас в обиду, матушка-княгиня. Я таких с детства знаю — либо великими воинами станут, либо… — он осекся, поймав взгляд Всеволода. — Либо великими горемыками.

Князь наклонился, поцеловал жену в мокрый висок, шепнул: «Спасибо, Дунюшка. Ты сегодня — сама богиня». И, не оборачиваясь, вышел вон.

Едва он задвинул за собой дубовую дверь, как за спиной, в опочивальне, погасла вторая свеча. Потухла ровно на три удара сердца, а потом зажглась сама собой — с зелёным, болотным огоньком.

Пафнутий, сидящий на лавке у крыльца, проводил князя взглядом и горько ухмыльнулся в бороду:

— Защитник, говоришь? Мара иное сулила. Защитником станешь, да только кто от тебя защитится — вот вопрос…

Князь же, не ведая о том, зашагал в гридницу, где его уже ждали гонцы с запада и востока. Дел накопилось — невпроворот. А за его спиной, на лавке, старый ведун пошептал что-то на древнем наречии и трижды плюнул через левое плечо, отгоняя лихо, которое только что вошло в терем вместе с новорождённым.

---

Вскоре князь Всеволод тяжело ступил в стремя, поправил на поясе меч и легко, по-молодому, взлетел в седло. Он обвел взглядом свою небольшую дружину — всего три десятка всадников, закованных в потертые кольчуги, да воеводу Спиридона, хмурого великана с сединой в бороде.

— С Богом, — выдохнул князь и тронул поводья.

Их путь лежал в ставку Батыя — долгий, изнуряющий, унизительный. С каждым днем дорога становилась все безрадостнее. Вместо цветущих сел, что помнил Всеволод мальчишкой, — черные головешки печей, остовы церквей с проломленными куполами да высохшие колодцы, в которые ветер швырял листву.

Князь нахмурился, впиваясь взглядом в знакомые до боли места. Губы его шевельнулись, будто он говорил с призраками прошлого.

— Будь проклят этот татарский пес Бату-хан, — глухо прорвалось сквозь зубы. — Со своей тьмой, что обрушилась на нас, словно саранча. Съедали людей Руси, как спелые побеги. А теперь еще и дань вези... Ежегодную. Видит же — как тяжко живется. У стариков последнее, у сирот молоко отнимаю — и все ему, в Орду.

Он сплюнул в пыль и дернул поводья.

— Ничего, княже, — отозвался Спиридон, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Какая ни есть, а защита от супостатов. Не тронет нас хан — так хоть не вырежут под корень. Да и орден ливонский с запада наседает, беды нам чинит, грозится в крест поцеловать на крови нашей.

— Защита? — горько усмехнулся Всеволод. — Ты сам-то веришь, воевода? Или говоришь, чтобы я в седле не сник?

Спиридон поднял глаза — в них плескалась темная тоска.

— Верю в то, что сын твой подрастет. Встанет на княжение. И тогда даст отпор. К тому времени Батый уже не молод будет, а может, и вовсе пес издохнет от своей жадности.

— Пес, говоришь? — Всеволод оглянулся на обоз, где скрипели телеги, груженые мехами, серебром и золотом, — дарами, что стоили человеческих жизней. — Будем надеяться, что Бату-хан сам сдохнет от своей жажды наживы. Только чудес на Руси не бывает. Мы сами свою землю продаем за право дышать.

— Всё в руках Божьих, — перекрестился Спиридон.

— Божьих? — вдруг резко обернулся князь, и голос его дрогнул. — А где был Господь, когда в Рязани младенцев копьями поднимали? Где был, когда отца моего в храме сожгли?

Спиридон промолчал — лишь сплюнул через плечо, отгоняя дурное слово.

Войско продолжило путь. Телеги с золотом, серебром, соболями и куницами — без счета, на вес людей, что жили в княжестве, — тянулись по серой дороге, оставляя глубокие колеи, будто сама земля плакала.

А к вечеру началось странное. За лесом, где дорога поворачивала к оврагу, воздух вдруг стал густым, тяжелым, будто медовый. Лошади захрапели, затанцевали на месте, а впереди, прямо на тропе, возникла фигура — старая, сгорбленная, в черном рубище, с посохом, на который она опиралась дрожащей рукой.

— Стой! — крикнул Спиридон, выхватывая меч. — Кто таков?

Старуха подняла голову. Глаз у нее не было — только черные пустые впадины, но она смотрела прямо на князя.

— Всеволод, — произнесла она скрипуче, будто сухая ветвь ломалась. — Ты везешь злато псу, а псу оно в горло костью станет. Не доедешь ты до ставки. Вернись, пока не поздно.

— Бредни, — выдохнул князь, но голос его дрогнул. — Это морок. Спиридон, убери ее.

Воевода бросился вперед — но старуха исчезла, оставив на земле лишь мокрый след, будто из болота вышла. А на том месте, где она стояла, чернел свежий крест, перевернутый кверху ногами.

— Княже... — шепнул Спиридон, крестясь широким крестом. — То не человек был.

Всеволод побледнел. Он вспомнил мать, которая умерла родами, — она перед смертью говорила то же слово: «Не вози злато в Орду, сын, — оно тебя сожрет».

— Наваждение, — процедил князь, стиснув эфес. — Едем дальше.