Скотч на полу

— Нравлюсь? — пробормотал он, не открывая глаз.

Я подпрыгнула на месте, едва не расплескав чай.

— Ты спал! — выпалила я обвинительно.

— Уже нет. — Он потянулся, как большой ленивый кот, и приоткрыл один глаз. — Ты пялилась. Я чувствовал.

— Я не пялилась. Я оценивала масштаб нарушения.

— Чего?

— Ты на моей половине, Рихтер.

Он приподнялся на локте, оглядел диван, потом скотч на полу и хмыкнул.

— Действительно. Как я здесь оказался?

— Это ты мне скажи.

— Лунатизм? — предположил он. — Или, может быть, твоя половина дивана удобнее моей. Ты не пробовала сравнивать?

— Вставай.

— Не хочу. У тебя тут уютно.

— Рихтер!

— Ладно-ладно, — он медленно, очень медленно поднялся и пересёк линию скотча. — Счастлива?

— Безумно.

Он подобрал очки, водрузил их на нос и направился на кухню. Уже оттуда донеслось:

— Кстати, твой чай остыл.

Я посмотрела на чашку. Действительно. Чёрт.

На утреннюю пробежку я вышла в отвратительном настроении. Бег всегда помогал мне привести мысли в порядок, но сегодня мысли категорически отказывались упорядочиваться. Они крутились вокруг одного человека.

Даниил Рихтер. Сын ректора. Мажор. Бездельник. Провокатор. И — неожиданно — человек, который написал первую страницу курсовой.

Я видела её вчера вечером. Он оставил ноутбук открытым. Я не специально подглядывала — просто проходила мимо. И прочитала пару абзацев.

Это было… хорошо.

Не «хорошо для бездельника». А просто хорошо. Живо, образно, с неожиданными метафорами. «Звук как испуганная кошка» — я улыбнулась, вспомнив фразу Сомову. В тексте эта метафора раскрывалась так изящно, что я бы никогда не подумала, что автор — человек, не сдавший две сессии.

Кто ты такой, Даниил Рихтер? И почему прячешься за маской?

Университетский парк был пуст. Только я и мои мысли. И ещё кто-то — я услышала шаги сзади.

Я обернулась.

Меня догонял Мирон Коваль. Огромный, в растянутой футболке с логотипом какого-то рок-фестиваля, он бежал легко, будто весил в два раза меньше.

— Ветрова! — он поравнялся со мной. — Тоже бегаешь по утрам?

— Каждую среду и пятницу.

— А я каждый день. Надо форму держать. — Он хлопнул себя по животу, на котором, честно говоря, не было ни грамма лишнего. — Бокс.

— Ты боксёр?

— Бывший. Сейчас так, для себя.

Мы побежали рядом. С Мироном было легко молчать — он не заполнял паузы пустой болтовнёй. Я поймала себя на мысли, что он мне нравится. Не как парень — как человек. Открытый, простой, без двойного дна.

— Как там наш общий знакомый? — спросил он. — Не сильно тебя достаёт?

— Дэн? — я пожала плечами. — Терпимо.

— Терпимо — это уже победа, — усмехнулся Мирон. — Обычно от него сбегают через неделю.

— Я не сбегаю. У меня квартира на кону.

— А, точно. Слышал про ваш договор. — Он помолчал. — Знаешь, Дэн — он не такой, каким хочет казаться.

— Уже поняла.

— Его мать умерла. Давно, ему было тринадцать. После этого он с отцом разругался в хлам. Виктор Эдуардович — хороший мужик, но эмоций не показывает вообще. А Дэну нужны были эмоции. Он их искал где мог. — Мирон вздохнул. — В общем, не суди строго.

Я вспомнила слова Дэна в коридоре. «Архитектура — это не стены. Это пространство, в котором человек либо счастлив, либо нет». Он цитировал отца. Он всё слышал.

— Я не сужу, — сказала я.

— Вот и правильно.

Мы сделали ещё круг по парку. У фонтана Мирон попрощался — ему надо было на подработку. А я осталась сидеть на скамейке, запыхавшаяся, вспотевшая и странно взволнованная.

Смерть матери. Разрыв с отцом. Одиночество, замаскированное под вечеринки и сарказм.

Чёрт. Я не хотела этого знать. Не хотела понимать его. Потому что понимать — значит сочувствовать. А сочувствовать — значит сближаться.

А сближаться с Даниилом Рихтером было опасно.

В квартиру я вернулась с твёрдым намерением сохранять дистанцию. Профессиональные отношения. Куратор — подопечный. Ничего личного.

План провалился в ту же секунду, как я открыла дверь.

В гостиной сидел Дэн — и не один. Рядом с ним на диване расположилась девица. Та самая, с факультета дизайна, которую я видела в первый вечер. Блондинка с идеальной укладкой и улыбкой акулы.

— Ой, — сказала она, увидев меня. — А ты, наверное, соседка? Данечка рассказывал.

Данечка.

— Алиса, — сухо представилась я. — А вы?..

— Лера, — она улыбнулась шире. — Лера Соболева. Мы с Даней старые друзья.

Соболева. Я вспомнила. Дочь главного спонсора университета. Семья владела строительной компанией. На факультете её не любили, но боялись — могла испортить карьеру одним звонком отца.

— Очень приятно, — сказала я, не испытывая ни капли приятности.

— Взаимно! — проворковала Лера. — Данечка, ты не говорил, что твоя соседка — та самая Ветрова. Героиня конкурса.

— Не думал, что тебе интересно, — Дэн говорил лениво, но я заметила, как напряглись его плечи. Ему было некомфортно. Хорошо.

— Мне всё интересно, что связано с тобой, — Лера провела пальцем по его руке. — Особенно теперь, когда вы живёте вместе. Как это… мило.

— Мы не вместе живём, — отрезала я. — Мы делим квартиру по необходимости. У нас договор.

— Договор? — Лера рассмеялась. — Как романтично.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь едкое, но меня опередил телефонный звонок.

Я взглянула на экран. Комендант.

— Извините, — бросила я и вышла в коридор.

— Алло?

— Ветрова? Это комендант Григорьев. Слушай, тут такое дело. Поступила жалоба.

— Жалоба? На что?

— На нарушение правил проживания. Якобы ты пускаешь в квартиру посторонних. Устраиваешь вечеринки. Мешаешь соседям.

У меня кровь отхлынула от лица.

— Это неправда.

— Я понимаю. Но жалоба официальная. Придётся провести проверку. Если подтвердится — договор аренды будет расторгнут.

— Но… кто подал жалобу?

— Анонимно. — Комендант помолчал. — Ветрова, ты хорошая студентка. Я не хочу тебя выселять. Но будь осторожна. И держи квартиру в порядке.

Гудки.

Я стояла в коридоре, сжимая телефон. Жалоба. Анонимная. Кто-то хотел, чтобы я вылетела из квартиры.

В голове сразу всплыл образ Леры Соболевой. Её акулья улыбка. Её сладкий голос.

«Как романтично».

Я вернулась в гостиную.

— Лера, — сказала я ледяным тоном. — Могу я поговорить с тобой наедине?

Дэн поднял бровь. Лера изобразила удивление.

— Конечно. Что-то случилось?

Мы вышли на балкон. Я закрыла за собой дверь.

— Это ты подала жалобу?

Лера посмотрела на меня. Маска любезности медленно сползла с её лица, обнажив что-то холодное и расчётливое.

— О чём ты?

— Ты прекрасно знаешь о чём. Жалоба коменданту. Нарушение правил проживания. Анонимно.

— Алиса, милая, — она улыбнулась, но теперь улыбка была другой. Острой. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Но если у тебя проблемы с жильём — может, это знак?

— Какой знак?

— Что тебе не место в этой квартире. И вообще… — она шагнула ближе. — Дэн — мой. Мы встречались. Мы снова будем вместе. А ты — просто временная помеха. Так что не усложняй.

Она повернулась и ушла, цокая каблуками. Хлопнула входная дверь.

Я осталась на балконе. Внутри бушевала ярость.

Дэн появился через минуту. Встал в дверях, сунув руки в карманы.

— Что это было?

— Твоя бывшая, — процедила я, — пытается меня выселить.

— Что?

— Она подала жалобу. Анонимную. Теперь комендант грозится расторгнуть договор.

Дэн побледнел. Я никогда не видела его таким — без тени улыбки, без сарказма. Только злость. Холодная, сжатая.

— Я разберусь.

— Не надо. Это мои проблемы.

— Это наши проблемы, — отрезал он. — Лера — моя ошибка. И я её исправлю.

Он развернулся и вышел. Через минуту хлопнула входная дверь.

Я опустилась на стул. В голове был сумбур. Жалоба. Лера. Дэн, который вдруг стал серьёзным и злым. И где-то на периферии — странное, тёплое чувство: он сказал «наши проблемы». Не «твои». Наши.

Это ничего не значит, сказала я себе. Просто слова.

Но почему-то стало чуть легче.

Вечером пришла Карина с тортиком. Потому что у Карины на любой кризис был торт.

— Значит так, — заявила она, раскладывая десерт по тарелкам (на моей половине стола, разумеется). — План действий. Пункт первый: вычисляем, кто подал жалобу.

— Я знаю кто. Лера Соболева.

— О, эта змея. — Карина закатила глаза. — Ну, это даже хорошо.

— Хорошо?!

— Конечно! Змею легче поймать, когда знаешь, где у неё нора. Пункт второй: мы доказываем, что жалоба ложная.

— Как?

— А вот тут начинается самое интересное. — Карина заговорщицки понизила голос. — У нас же есть козырь. Твой сосед.

— Дэн?

— Именно. Он сын ректора. Он может подтвердить, что в квартире тишина и порядок. К тому же он явно на твоей стороне.

— С чего ты взяла?

— Алиса, милая моя. Ты видела его лицо, когда ты сказала про жалобу? Он был готов убивать. Ради тебя.

Я почувствовала, как краснею.

— Не выдумывай. Просто квартира нужна и ему.

— Ага, конечно. — Карина подмигнула. — Ладно, не буду тебя смущать. Но ты подумай над моими словами.

Я взяла кусок торта. Шоколадный. Мой любимый.

— Карин, а как ты вообще попала в квартиру? У тебя же нет ключей.

— Ой, — она сделала невинное лицо. — Ты оставила дверь открытой. С кем не бывает.

— Я не оставляла.

— Значит, судьба.

Я вздохнула. С Кариной спорить было бесполезно.

Дэн вернулся поздно ночью. Я уже лежала в постели и слышала, как он тихо прошёл на свою половину. Остановился у линии скотча. Постоял.

— Ветрова, — позвал он шёпотом.

Я не ответила. Притворилась спящей.

— Я всё уладил, — сказал он в темноту. — Жалобу отзовут. Не спрашивай как.

Тишина.

— Спи спокойно, соседка.

Шаги. Скрип дивана.

Я лежала с открытыми глазами и улыбалась. И ненавидела себя за эту улыбку.

Глава 4. Шрам

Дэн

Лера жила в башне «Федерация» — разумеется, в пентхаусе с панорамным видом на Москву-реку. Её отец владел тремя этажами в этом муравейнике из стекла и бетона. Я бывал здесь раньше — когда мы ещё встречались. Тогда мне казалось, что это круто: собственный бассейн, подогреваемые полы, прислуга, которая приносит шампанское по щелчку пальцев.

Теперь меня тошнило от одного вида этого дома.

Консьерж узнал меня и пропустил без вопросов — видимо, Лера не потрудилась вычеркнуть меня из списка гостей. Или специально оставила. С неё станется.

Я поднялся на лифте на сороковой этаж и нажал на звонок. Лера открыла почти сразу, будто ждала. На ней был шёлковый халат, волосы распущены, на губах та самая акулья улыбка.

— Данечка! — проворковала она. — Как быстро ты примчался. Я думала, ты хотя бы до вечера продержишься.

— Отзовёшь жалобу, — сказал я без предисловий.

— Проходи. — Она отступила вглубь прихожей. — Поговорим как цивилизованные люди. Шампанского?

— Я серьёзно, Лера.

— Я тоже. — Её улыбка стала жёстче. — Либо ты заходишь и мы разговариваем, либо я ничего не отзываю. Выбирай.

Я вошёл. В гостиной ничего не изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз — всё та же белая кожаная мебель, стеклянные столики, абстрактная живопись на стенах. Дорого. Стерильно. Бездушно.

Лера опустилась на диван, закинула ногу на ногу. Халат слегка распахнулся, но я смотрел только ей в глаза. Это был бой. И она это знала.

— Значит так, Данечка, — начала она. — Жалоба — это только начало. Я могу сделать так, что твою драгоценную соседку выселят в двадцать четыре часа. Мой отец спонсирует университет, забыл? Один звонок — и у коменданта найдутся новые основания.

— Зачем тебе это?

— А ты не понимаешь? — она подалась вперёд. — Ты унизил меня. Бросил. Ради чего? Ради вечеринок, друзей, этой твоей напускной свободы. А теперь ты живёшь с какой-то нищенкой, которая выиграла конкурс. Ты — со мной! Со мной, понимаешь? А не с ней.

Я смотрел на Леру и вспоминал, как мы познакомились. Два года назад, на приёме у отца. Она была красива, остроумна, цинична — мы совпали в этом. Но довольно быстро я понял, что за блестящим фасадом скрывается пустота. Ей не нужен был я. Ей нужен был аксессуар. Сын ректора. Красивый парень на фотографиях. Статус.

Я ушёл через четыре месяца. Она не простила.

— Ты закончила? — спросил я ровно.

— Нет. Я только начинаю. — Она встала и подошла ко мне почти вплотную. — Данечка, я даю тебе шанс. Прямо сейчас. Ты возвращаешься. Мы забываем эту глупую ссору. И твоя соседка живёт спокойно в своей жалкой квартирке.

Повисла пауза. Я смотрел на Леру — на её идеальное лицо, дорогой халат, маникюр за сотню тысяч — и не чувствовал ничего. Вообще. Только усталость и лёгкое отвращение.

— Нет, — сказал я.

— Что?

— Нет. Я не вернусь.

— Тогда Ветрова вылетает. Завтра же.

Я покачал головой:

— Не вылетит. Потому что если ты это сделаешь, я пойду к твоему отцу. И расскажу ему про тот аудит. Помнишь? Тот самый, который ты просила меня «не замечать». Про откаты на стройматериалах. Про поддельные накладные.

Лицо Леры застыло. Краска медленно отхлынула от щёк.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Я не блефовал. Когда мы встречались, Лера проболталась о махинациях отца. Тогда мне было плевать — чужая стройка, чужие деньги. Но кое-какие документы у меня сохранились. На всякий случай. Спасибо паранойе, которой меня наградил отец.

Лера молчала. Акулья улыбка исчезла. Теперь на меня смотрела загнанная в угол хищница.

— Ты не посмеешь, — прошептала она.

— Ещё как посмею. — Я развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и бросил через плечо: — Жалобу отзовёшь до конца дня. И больше не трогаешь Ветрову. Тогда я забуду про аудит.

— Ты пожалеешь, — голос Леры дрожал от ярости.

— Уже, — сказал я. — Уже пожалел, что вообще с тобой связался.

Дверь захлопнулась за моей спиной. В лифте я прижался лбом к холодному зеркалу и выдохнул. Руки дрожали. Я только что налёг на рычаг, который мог уничтожить бизнес целой семьи. Или меня самого. Идиот. Какой же я идиот.

Но когда я представил лицо Ветровой, её упрямый подбородок и этот дурацкий строительный скотч, я понял: я бы сделал это снова. Не раздумывая.

Когда же ты успела стать такой важной, а, Ветрова?

После визита к Лере нужно было заехать к отцу. Я откладывал этот разговор уже месяц — с тех пор как он объявил ультиматум. Но теперь дело касалось не только меня. Жалоба, проверка, Лера — во всём этом был и его интерес. Он спонсор, с которым ссориться нельзя.

Кабинет ректора находился в главном корпусе, на третьем этаже. Я поднимался по лестнице и вспоминал, как бегал здесь в детстве, когда мать ещё была жива. Она работала на кафедре истории искусств и часто брала меня с собой. Я сидел в углу аудитории, рисовал что-то в блокноте и слушал её голос — мелодичный, тёплый. Она могла говорить о готических соборах так, что даже я, десятилетний пацан, заслушивался.

А потом она умерла. И я перестал рисовать.

Отец был в кабинете один. Сидел за массивным дубовым столом, перебирал бумаги. Когда я вошёл, он поднял голову и снял очки.

— Даниил. Я не вызывал тебя.

— Я сам пришёл. — Я сел напротив без приглашения. — Надо поговорить.

— Слушаю.

Отец всегда так говорил. Не «рад тебя видеть», не «как дела». «Слушаю». Как будто я был очередным посетителем.

— По поводу квартиры и Алисы Ветровой, — начал я. — Поступила ложная жалоба. От Леры Соболевой.

Отец нахмурился:

— Соболевой? Дочь Игоря Семёновича?

— Да. Она хочет, чтобы Ветрову выселили. Из личных мотивов.

— Каких?

— Я с ней встречался. Теперь не встречаюсь. Она злится.

Отец помолчал. Потом откинулся в кресле и посмотрел на меня долгим взглядом. Под этим взглядом я всегда чувствовал себя неудачником.

— Ты понимаешь, что Игорь Семёнович — наш ключевой спонсор? Его компания строит новый лабораторный корпус.

— Понимаю.

— И ты готов поссорить университет с главным инвестором ради… — он сделал паузу, — студентки?

— Дело не в студентке. Дело в справедливости. — Я услышал собственный голос и сам удивился. Справедливость? Я? Тот самый Даниил Рихтер, который всегда плевал на правила?

Отец, кажется, тоже удивился. Его бровь едва заметно дрогнула.