По закону крови

Валерия Зеркальная

По закону крови

Глава 1

Апрель. Туман стелился по бору серым волчьим мехом, цепляясь за мокрые еловые лапы. Анна, княгиня Черниговская, стояла у слюдяного окна, вглядываясь в мутную мглу. Стекло, неровное и пузырчатое, искажало мир, превращая деревья в дрожащие тени. Позади осталась ночь с Мстиславом Юрьевичем — тяжелая, пахнущая воском и женским теплом. Впереди ждала дорога. Сердце билось глухо, словно под могильной плитой тоски: она оставляла мужа и четырехлетнего Бориса в каменных стенах кремля, отправляясь в далекий уезд навестить престарелых бояр -родителей.

Обоз тронулся, когда солнце еще не выбилось из-за горизонта. Колеса чавкали в черноземе, выворачивая пласты сырой земли. Мавруша, верная служанка, ехала рядом, кутаясь в овчину. Тоска по родному дому гнала коней, но судьба уже расставила силки.

У межи, где кончалась Русь и начиналось Дикое поле, из ковыльной пыли вылетели всадники. Их гиканье разорвало тишину, как нож ткань. Стрелы засвистели — злобно, коротко, словно голодные гадюки. Дружинники оседали на седлах, захлебываясь кровью. Половцы, дикие и быстрые, рубили возы, швыряли в грязь княжеские дары.

Мавруша действовала быстро, как зверь, спасающий детеныша. Она сорвала с Анны парчовый плащ, вымазала ей лицо горячей золой из кострища, накинула свой грубый холщовый платок. Княгиня исчезла. Под слоем грязи и страха стала простой рабыней. Половцы не разглядели царственной крови в этих лохмотьях. Пленниц погнали за Черные скалы, в глубь половецкого куреня.

В ставке хана Аргуна Анна стала тенью. Жизнь началась до рассвета, под удары бубнов, от которых ныли зубы. Она таскала ведра с ледяной водой, терла медные котлы до кровавых мозолей. Лицо ее всегда было черным от копоти, глаза опущены в землю, чтобы не встретить взгляда воина.

Среди невольниц шел тихий, липкий шепот. Хан проклят. Степь отвернулась от него. Сыновей нет — рождаются только дочери, а мальчики умирают, не успев вдохнуть воздух. Аргун зверел, чувствуя, как престол уходит из-под ног. Говорили: проклятие снимет женщина с чистой душой. И он искал её каждую ночь, впустую тратя свою ярость.

Анна поняла страшное раньше других. Тошнота подступала по утрам, живот тянул тяжестью. Семя Мстислава проросло в ней. Она прижимала руку к чреву, чувствуя холод ужаса. Беременность. Княжеский ребенок в плену — это смерть. Если половцы узнают, кто она, плаха станет милостью.

Пришла её очередь. Старая надсмотрщица, пахнущая кислым потом, ткнула Анну в спину. Грубые руки волокли её к реке, окатывали ледяной водой, смывая грязь дней. Толкнули в шатер.

Внутри было душно и тяжело. Пахло волчьими шкурами, резким кумысом и мужским потом. На подушках, покрытых дорогими тканями, сидел Аргун. Его глаза, синие и пустые, скользнули по Анне. Он поморщился: простая, невзрачная, страшная. Не та, что нужна. Но время уходило, и хан махнул рукой, приказывая подойти.

Одна ночь. Капкан захлопнулся. Кровавый узел завязался туго, на века.

Анна увидела его глаза впервые так близко. Они были не серыми или зелеными, как у всех степняков, а синими. Глубокими, как два лесных озера. Когда Аргун притянул её к себе на лисьи шкуры, время остановилось. Анна зажмурилась. Чужие тяжелые ласки обрушились на неё, ломая гордость. Она терпела, сжав зубы, молясь покровителям Чернигова.

Но эти глаза остались внутри. Огненная страсть хана пролетела кошмаром, но синий морок преследовал её во тьме шатра. Где она их видела? Этот вопрос мучил сильнее боли. Анна перебирала в памяти лица черниговских витязей, силясь разгадать загадку.

Больше Аргун её не звал. Невзрачная чернавка не приглянулась властелину. Анна гнула спину под плетьми, таскала воду, отмывала котлы. Но каждый раз, когда затихал рокот бубнов, перед ней вставали те самые синие очи.

Скрывая беременность, Анна туго утягивала живот холстом. В редкие минуты тишины, деля сухой хлеб с Маврушей, она вспоминала детство. И вдруг поняла: такие же глаза были у её бабки. По преданию, та вела род от кочевого племени. Тайна крови, скрытая под иконами отчего дома, вышла наружу посреди полынного куреня.

Анна не знала: её с ханом связывало родство. Они были ветвями одного забытого корня. Семя Мстислава росло на почве этого сакрального единства, о котором Степь еще не догадывалась.

Роды начались в изодранном шатре для рабынь. Ветер свистел сквозь дыры в войлоке. Мавруша принимала младенца, зубами перекусывая пуповину. Мальчик родился смуглым, красивым. Для половцев он был просто сыном рабыни и безымянного воина. Обычное дело. Кочевники равнодушно сплевывали, проходя мимо.

Шаг рока замер. Мавруша запеленала ребенка в тряпки. Анна прижала сына к груди, дав зарок выжить.

Прошло сорок дней. Младенец лежал в темном углу, укрытый серым холстом. Но утром он впервые открыл глаза навстречу тусклому свету.

Анна вскрикнула, прижав ладонь к губам. Она увидела их. Синие. Глубокие, как два озера. Бездонные очи Аргуна смотрели на неё с лица её собственного сына. Вековая правда крови сошлась в одной точке. Наваждение обрело плоть.

По куреню поползли слухи. Бабы-невольницы шептались у костров, боязливо косясь на синеглазого волка. Слух долетел до верха.

Тяжелый полог шатра отлетел в сторону. На пороге выросла высокая фигура Аргуна. Анна и Мавруша замерли, ожидая приговора.

Аргун не дал ей опомниться. Хан рывком выхватил младенца из рук, грубо отстранив онемевшую Анну. Вынес ребенка из полумрака шатра на слепящее полуденное солнце Дикого поля.

Мальчик зажмурился, а затем широко раскрыл глаза. Синие. Глубокие, бездонные, как степные озера в безветрие.

Аргун замер. По его телу пробежала дрожь, словно от удара кнута. В груди хана что-то оборвалось и тут же срослось заново. Проклятие отступило. У него родился сын. Вековое пророчество сбылось у порога нищего рабского жилища. Половецкий хан понял: он нашел ту самую, чистую душой, что сняла древнюю кару Степи.

Хан высоко поднял младенца над головой. Его раскатистый голос, прогремел над куренем: — У меня родился сын! Имя ему — Алтан! А мать его — главная женщина в курне ! Моя жена!

Тысячи воинов пали ниц на сырую землю. Дикий, восторженный рев потряс степь, вспугнув птиц. Рок судьбы развернулся.

Аргун обернулся к Анне. Его взгляд больше не был брезгливым. Он стал жестким, как булат.

— Отныне любой, кто посмеет взглянуть на неё с дурной мыслью, умрет.

Вчерашняя чернавка, таскавшая воду под плетьми, стала хозяйкой ханской вежи. Капкан захлопнулся. Славянский сын Мстислава Юрьевича был наречен ханским наследником. Шли дни, недели, годы. Ковыльное марево Дикого поля вытягивало Алтана вверх, превращая хрупкого младенца в статного отрока. Степь закаляла его кости, ветер обветривал кожу.

...

Анна тайно учила сына русской речи. Затворялась с ним в глубине шатра, когда снаружи выли ветра и бродили дозоры. Шепотом, боясь, чтобы слог не улетел за войлок, она вкладывала в его память родные слова. Там же, в полумраке, омывала его родниковой водой, крестила во имя христианских святых. Рассказывала сказки о лесах и реках, которых он не видел. Втайне от хана нарекла первенца Станиславом. Это имя было её якорем, связью с Черниговом, с утраченной свободой.

Дни же Алтан проводил с отцом. Аргун оттаял. Рождение синеглазого наследника вернуло хану уверенность, смыло позор бесплодия. Свирепый владыка стал наставником. Он лично ставил отрока в седло, учил натягивать тугой лук так, чтобы гудела тетива, рубиться на саблях, не чувствуя боли в руках. Хан лепил из сына воина, продолжение своей власти.

Анна же пыталась вылепить душу. Она вкладывала в сердце мальчика законы чести, лада и сострадания. Учила видеть в человеке человека, а не добычу. Боролась за милосердие против жестоких степных нравов.

Аргун слышал русские слова, вылетающие из уст сына. Хмыкал, кривил рот в усмешке, но молчал. В его извечной паранойе жил один страх — потерять наследника. Старик рассудил холодно: если русские боги хранят Алтана, пусть будут. Лишь бы сын жил. Проклятие отступило, и это был главный закон.

Так Алтан рос между двух огней. Впитывал целительное тепло материнской любви и жесткую сталь отцовской воли. Булат и милосердие выковывали его характер в одно целое.

Алтану четырнадцать. Чужие дети растут быстро, как трава после дождя. Отрок стал крепким, плечистым юношей. Лицо — славянское, но кожа смуглая, выжженная степным солнцем. А глаза — синие. Нечеловечески яркие, глубокие, как омуты в половодье.

Он уже твердо держал тяжелый булатный щит. Стрелял на скаку так, что стрела звенела, впиваясь в цель. Понимал законы кочевья с полуслова, впитывая их с молоком матери и пылью дорог.

Но в ставке Аргуна не всё было гладко. За спиной хана стояла тень — его младший брат Бачман. Коварный, расчетливый. Он буравил племянника черными, жесткими глазами, словно искал трещину в броне. Бачман чувствовал: хан хочет нарушить вековой закон. По обычаю Степи, после смерти владыки власть переходит к старшему в роду, а не к сыну. Но Аргун, ослепленный любовью и чудом появления наследника, готовил Алтана к трону в обход всех кочевых корней.

Бачман тайно сжимал рукоять сабли у ночных костров. Вокруг него собирались недовольные воины, те, кто роптал на мягкость хана и чужую кровь в жилах наследника. Маховик заговора закрутился медленно, но неотвратимо. Над тихим семейным очагом Анны нависла новая угроза — холодная, острая, как лезвие булата.

Волчонок вырос. Бачман решил: час пробил. Пора Алтана с Анной вышибить из игры за власть.

Алтан в седле сидел, будто влитой, но в змеиных придворных петлях половецкой орды оставался слепым щенком. Младший брат хана чуял: не сломать сейчас этот ладный семейный очаг — завтра синеглазый волчонок заберёт престол Дикого поля, плюнув на древние кочевые законы.

Идти против Аргуна с открытым булатом — верная смерть. Тогда Бачман захлопнул свой потайной капкан, холодный, как лёд на полынье.

Из похода он привёз красавицуведьму — и та оплела хана чарами. Зейнаб — имя её звучало, как шелест сухой травы под сапогом. Бачман выменял девицу у дальних шаманов за Чёрными скалами, словно менял живого коня на тень.

Когда Зейнаб, шурша шёлковыми шароварами, шагнула в ханские палаты, у костров повисла тишина, острая, как лезвие. В её чёрных глазах тлел потайной огонь, а от кожи тянуло дурманом полыни и змеиным ядом.

На первом пиру ведьма поднесла Аргуну чашу с терпким кумысом, шепнув над влагой заклятие, древнее, чем кости в курганах. Чары сомкнулись мгновенно. Свирепый владыка Степи будто лишился своего ясного разума. Его очи затянуло мутной пеленой, а паранойя вспыхнула, как сухая солома.

Аргун забыл про уговор с Анной — словно стёр его ножом с бересты. Зейнаб оседлала его волю, как дикого коня, и Анну отодвинула в тень.

Вчерашняя царица в одно дыхание лишилась ханской ласки. Аргун больше не глядел на славянскую княгиню — брезгливо гнал её из главных шатров в дальний угол лагеря, туда, где ветер гнул жерди веж и скрипели козьи колокольцы. Даже батыры у костров отворачивались, пряча глаза, пока ведьма праздновала триумф на лисьих шкурах.

Алтан видел эту несправедливость. Сердце его сжималось, как кулак на морозе. Он хотел помочь матери , но был бессилен перед волей хана.

Сжав кулаки до хруста в суставах, отрок ворвался в шатёр отца. Аргун сидел, одурманенный ведовским зельем, и взгляд его был пуст, как небо перед бурей.

— Отец! — крикнул юноша, и в его синих глазах вспыхнул булатный гнев, острый и беспощадный.

— Какими глазами ты смотришь на мою мать? Ты прогнал ту, что спасла тебя от векового проклятия, ради этой чужачки с ядовитым взором! Очнись!

Но Аргун лишь оскалился, лицо его перекосилось, будто его мяли ледяными руками. Хан стукнул тяжёлой чашей по дубовому столу — звук ударил, как топор по пню.

— Замолчи, щенок! — голос хана был чужим, ледяным.

— Не тебе учить меня законам половецкой орды. Твоя мать — лишь бледная рабыня, а Зейнаб — солнце этих земель. Пошёл прочь, пока я не заковал тебя в кандалы!

Позади трона, укутанный в тяжёлый парчовый халат, стоял Бачман. Его губы кривились в ядовитой усмешке — он видел, как его интрига рушит семью, словно таран ломает старые ворота.

Алтан вернулся в убогий шатёр к Анне. Тепло очага больше не грело — в груди поселилась свинцовая боль, тяжёлая, как могильный камень. Он обнял исплакавшуюся мать за плечи и тихо, на тайной русской речи, шептал слова, которые не могли ничего исправить.

Молодой волчонок впервые кожей почувствовал, какова Степь на вкус — горькая, как полынь, и жестокая, как удар кнута. А за его спиной Бачман уже готовил следующий капкан — смертельный, без пощады, чтобы дотла выжечь черниговскую кровь.

Петля заговора Бачмана и полынных чар Зейнаб дошёл до кровавого излома. Пыльная степь дышала зноем — тяжёлым, как чугунная цепь. Над вежей занялся багровый рассвет, недобрый, будто кровь пролилась по небу. А великая трагедия Руси завязалась в глухой тишине — звенящей, как натянутая тетива.

Перед казнью, пока батыры ещё не выволокли невольниц на лобное место, Анна в шатре открыла сыну всю оголённую правду рода. Она прижала к себе Алтана, кожей чувствуя, как дико колотится его сердце под холщовой рубахой — будто птенец бьётся в кулаке.

— Возьми, Станислав, сынок мой синеглазый… — прошептала княгиня, и голос её лёг на воздух, как сухой ковыль ложится под косой.

Она вручила ему ладанку — холодную, как речной камень. Сказала, что в Чернигове у брата Бориса висит точно такая же — у самого сердца. Рассказала о тайне рождения:

— Храни её, не снимай ни в жисть. Ты не кочевой кукушонок, не половецкая кость. Твой отец — великий князь Мстислав Юрьевич. Вы с Борисом одной крови, до капли славянской. Помни, кто ты есть, волчонок мой!

В синих глазах Алтана застыла боль — острая, как осколок льда. Он не успел ответить. Тяжёлый полог, пахнущий кумысом и дымом, отлетел в сторону , и батыры Бачмана с диким гиканьем выволокли женщин наружу, на площадь, истоптанную копытами до голой земли.

Вокруг выл, улюлюкал, бесновался половецкий стан — тысячный, как грозовая туча. На помост вышел одурманенный хан Аргун. Его чёрные очи затянуло мутной пеленой, а голос, вырвавшийся из груди, был чужим, ледяным. Он объявил об измене жены — и о казни.

Свирепый владыка рявкнул, что Анну и Маврушу привяжут к коням: они помогли пленным русским. Бачман и Зейнаб лишь ухватились за эту нитку — выставили милосердие за предательство, за подрыв чести ставки.

Рев батыров ударил по степи, как гром. Коней уже гнали тяжёлыми плетями — те храпели, чуя кровь, готовые разорвать плоть. В этот миг к трону хищно подскочил Бачман.

— О великий хан! — прошипел он, словно змея скользнула по камню, и ткнул булатным ножом в сторону отрока. — Этот щенок помогал матери! В нём течёт славянская гниль! Пусть его кровь прольётся сейчас — иначе взрастим змею на груди кочевья! Нельзя оставлять его в живых!

Батыры вскинули кривые сабли над подростком. Но в тот миг, когда сталь должна была рухнуть.

Глава 2

Сабли взметнулись — и ладанка вспыхнула. Не светом, а яростным огнём — рубиновозелёным, будто в ней разом раскололись тридцать миров. Пламя хлестнуло по глазам, коней шарахнуло назад, как удар бича по хребту, батыров откинуло, словно степной вихрь сметает сухие кости.

Аргун замер. В его синих очах на миг треснул морок — проглянул разум, острый, как лезвие, только что вынутое из ножен. Рука хана рванулась вперёд — не мягко, не властно, а грубо, помужски, как рубят лёд топором:

— Стоп! — голос грянул, как раскат над голой степью.

— Наследник останется жив. Отойди, Бачман! Его синие очи — закон моей крови!

Казнь свершилась позже. Коней пустили вскачь по жёсткой, иссушённой траве — та хрустела под копытами, как старая кость. Страшный излом Дикого поля оборвал жизни Анны и Мавруши в одно дыхание. Пыль взвилась серой волчьей шкурой и накрыла площадь, скрыв растерзанные тела.

Когда пыль осела, Алтан не закричал. Его губы стянулись в жёсткую, бескровную

линию, будто их прочертили ножом по замёрзшей глине. Внутри отрока рухнула дубовая стена с глухим, тяжёлым треском, погребая под собой всё тепло семейного очага. Кровь в жилах застыла, превратившись в колотый лёд, острый на изломе.

Он молча оттолкнул державших его батыров. Те боязливо расступились, пряча глаза, словно боялись, что взгляд отрока прожжёт им кожу. В его нечеловечески синих глазах теперь горел лютый, волчий огонь — не ярость, а холодная, выжженная степью решимость. Месть легла на душу — чёрная, тяжёлая, как чугунная глыба, брошенная в колодец. Детство оборвалось в тот миг, как сухая ветка под сапогом.

Полночь накрыла полынную ставку — тяжёлой, плотной тьмой, пахнущей дымом, прогорклым жиром и горькой травой. Алтан шагнул в шатёр овдовевшего хана. Аргун сидел на лисьих шкурах, опустив седую голову, — и от него веяло не властью, а стариковской тоской, едкой, как дым от сырого костра. Морок отступил, оставив лишь похмелье и змеиную тоску, ползущую по жилам.

— Ты убил её, отец, — глухо, с надрывом произнёс отрок на тайной русской речи — той, что мать шептала ему ночами, пряча от степных ушей. — Ты послушал Бачмана и эту степную гадину. Ты разорвал конями ту, что спасла тебя от проклятия.

Хан медленно поднял синие очи. В них плескались паранойя и сыновняя боль — мутные, как вода в стоячем болоте. Его руки дрожали, как сухие ветки на ветру, — не от страха, а от бессилия, тяжёлого, как свинец.

— Не суди меня, Алтан! — хрипло выдохнул владыка, и голос его царапнул воздух, как ржавое лезвие по коже. — В кочевье свои законы. Бачман кричал об измене, батыры роптали. Я сохранил тебе жизнь! Твои синие глаза — закон моей крови. Я уберегал твою живую плоть от плахи! Уходи, не береди рану…

Отрок молча развернулся и шагнул в ковыльную тьму. Поток ярости уже нёсся напролом — тяжёлый, неумолимый, как камнепад в ущелье. Он знал, куда идти.

На краю Дикого поля, у Чёрных скал, в убогой юрте жил старый шаман — его род вёл начало от народа, стёртого с лица земли, как след на мокром песке. Старик встретил парня взглядом — зорким, потайным, глубоким, как два степных озера, в которых тонут звёзды.

Алтан упал на колени, сжимая ладанку у сердца — холодную, как речной камень, но живую, будто внутри неё билось второе сердце.

— Научи, старец, как извести ведьму, — прохрипел он, и голос его сорвался, как струна на морозе. — Булат её не берёт, яд в кумысе ей нипочём. Душа моя горит — дай оружие!

Шаман долго молчал, буравя отрока взглядом — не злым, не добрым, а древним, как сама степь. Потом веско, каменно изрёк:

— Зейнаб рождена от полынного морока и змеиного гнева. Обычная сталь её только укрепит. Её ведовская природа подчинится лишь первозданной степной твари. Иди в ковыль, найди чёрную гадюку у Семи стел. Возьми её силу. Если дух твой крепок — тварь подчинится. Если дрогнешь — сам ляжешь в землю.

Алтан ушёл в Степь. Месяц висел в небе — тусклый, поведьминому кривой, как обломок лезвия. Ноги юноши тонули в сырой росе, холодной, как слёзы, а в груди клокотала месть — горькая, как полынь, и тяжёлая, как цепь на каторжнике.

У подножия замшелой стелы, в густых зарослях полыни, он услышал сухое, леденящее шипение — будто ктото тёр друг о друга две каменные плиты. Чёрная степная гадюка, толстая, как рука витязя, свилась в тугое кольцо. Её плоская голова приподнялась, бусины глаз блеснули в темноте, раздвоенный язык поймал запах плоти — тонкий, острый, как запах железа.

Тварь метнулась вперёд, целясь в грудь отрока. Но Алтан не шелохнулся. Упрямая гордость отца Мстислава и сила бабкистепнячки вскипели в венах, горячие, как расплавленный металл. Оголёнными руками, с бешеной скоростью волка, он перехватил змею под челюсть — жёстко, точно, без колебаний.

Гадюка яростно обвилась вокруг предплечья, сжимая мышцы железным кольцом, сочась липким ядом на серебряную ладанку — та вспыхивала тусклыми искрами, будто пыталась оттолкнуть тьму. Но четырнадцатилетний волчонок держал хватку — железной волей смиряя тварь, чувствуя, как под кожей змеи пульсирует чужая, дикая жизнь.

Юноша спрятал притихшую змею под холщовую рубаху — она лежала там, тяжёлая и живая, как кусок холодной стали. И скользнул домой — бесшумно, точно ночной коршун, чьи крылья не шелестят в воздухе.

Он пробрался в богатые ханские палаты, где на шёлковых подушках почивала торжествующая Зейнаб. На её губах ещё блуждала сытая, изуверская усмешка — тонкая, как трещина на льду.

Алтан бесплотной тенью вырос над ложем. Медленно достал гадюку и опустил на обнажённую шею колдуньи — ровно, без дрожи, как кладут клинок на наковальню.

Змея вонзила зубы в нежную кожу. Зейнаб распахнула чёрные очи, и из груди её вырвался глухой, надрывный крик — нечеловеческий, разрывающий тишину, как треск разрываемой ткани. Чёрный яд хлынул по венам, в ту же секунду руша все полынные чары кочевья.

Лицо ведьмы багровело, покрываясь сухими жёсткими чешуйками, шершавыми, как кора старого дерева. Тело забилось в ломаных судорогах, кости хрустели, перемалываясь внутри плоти, а шёлковые шаровары превратились в длинный извивающийся хвост — скользкий, тяжёлый, как мокрая верёвка. Она погибала, сама становясь змеёй.

С шипением и свистом огромная склизкая тварь скатилась с ложа на ковёр. Её плоть таяла, исходя едким дымом, пахнущим серой и гнилым деревом, пока не растворилась во тьме, оставив лишь запах серы, прах и пучок сухой полыни — ломкой, как пепел.

Капкан расплаты захлопнулся намертво — с сухим, окончательным щелчком.

АлтанСтанислав переступил через пепел врага. Его лицо было бледным, но нерушимым, как каменные стелы, стоящие в степи веками. Детство на этой кровавой плахе — оборвалось, как перерубленная верёвка. Впереди синеглазого волка ждала долгая дорога к Черниговскому венцу — жёсткая, прямая, как лезвие меча.

Время шло, не считаясь ни с клятвами, ни с проклятиями. Месяцы наливались тяжестью, как тугие бурдюки кумыса, годы оседали в степи серой пылью, прибитой дождями и выжженной солнцем. Пыльные суховеи раз за разом выжигали ковыльное марево Дикого поля, а следом на эти голые просторы наваливались лютые зимние бураны — свирепые, как волчья стая, что рвёт жилы у загнанного коня. Полынная ставка жила своим вековым, размеренным ритмом — неторопливым, тяжёлым, будто каждый вздох здесь отмерялся ударами бубна старого шамана. Время гнуло к земле суровые дубы на дальних рубежах и перемалывало человеческие судьбы, стирая лица, оставляя лишь имена на камнях да шрамы на сердце.

С каждым рассветом, с каждой ушедшей луной хан Аргун становился всё суше и жёстче, как старое седло, что годами тёрло спину коня: кожа истончилась, жилы проступили, а в глазах поселилась усталая, колючая мудрость. А молодой Алтан мужал — не по дням, а по сечам. В его плечах разливалась сила, тяжёлая и упругая, как натянутый лук из рога и жил; в движениях появилась та звериная собранность, когда удар рождается не из плеча, а из самой земли, из её холодной, терпеливой тяжести. Смуглая степная кожа, обожжённая солнцем и исхлёстанная ветрами, туго обтягивала скулы, а нечеловечески синие глаза, глубокие, как два горных озера, в которых тонут звёзды, заставляли умолкать даже бывалых пограничных витязей — те опускали взгляды, будто боялись, что этот ледяной свет выжжет им память.

За шесть лет полынное кочевье не сотрясали великие войны — лишь мелкие стычки на рубежах, вроде собачьей грызни у водопоя. Бег рока до времени затих, словно небо придержало грозу, давая земле напитаться тишиной перед ливнем. Старый хан ни на минуту не отпускал от себя Алтана. Извечная паранойя Аргуна, годами точившая его душу, и леденящая змеиная тоска по казнённой Анне переродились в одну слепую, упрямую любовь к наследнику. Все советы, походы, охоты — вся жизнь хана теперь была пригнана к шагу сына, как клинок к ножнам. Владыка Степи засыпал и просыпался с одной думой: удержать отрока рядом, заслонить его от любого ветра. Он хотел загладить вину за то чёрное, свинцовое утро, когда кони разорвали плоть славянской княгини. Каждой новой почестью, каждым богатым даром старик будто пытался выжечь из памяти парня образ плахи , как пытаются вытравить клеймо раскалённым железом, зная, что шрам всё равно останется.

Отцовское раскаяние не знало границ — Алтану ни в чём не было отказа. Стоило ему повести бровью, и к ногам летели лучшие сабли с клинками, в которых плясал сизый узор закалки, шёлковые персидские халаты, тяжёлые от золотой вышивки, и чистокровные вороные жеребцы, горячие, как угли в костре. Власть его росла стремительно, без скрипа, как наливается соком молодой стебель. За его спиной всегда стояли верные молодые батыры быстрые, злые, с глазами, привыкшими к крови; они готовы были по первому знаку вонзить ножи в любого, кто посмеет косо взглянуть на молодого волка.