Адаты верности

Аксакалы хранили молчание, лишь один едва заметно кивнул в сторону ножа. Симарв усмехнулся — в этой усмешке была ясность, но не покорность.

Он опустил нож, подобрал повязку и завязал ее не на себе, а на чаше, скрепив воду и сталь безмолвным обетом.

— Не всякая кровь должна литься, чтобы путь был честным, — сказал он тихо, — и не всякая повязка — для раны.

Один из старейшин коротко хмыкнул, другой сжал губы, третий продолжал изучать его, взвешивая каждое слово.

Симарв внезапно поднял чашу и, не отпивая, вылил воду на землю перед кругом.

— Пусть духи сами решат, кого принять.

В тот же миг туман за пределами круга сжался, и в его глубине проступила узкая тропа к роднику, словно изображение на сырой глине. Старейшины растворились в воздухе — лишь мутный след и царапина от ножа остались на земле в память о случившемся.

Симарв замер у края круга, глядя назад через плечо — без тоски, с упрямым спокойствием человека, прощающегося не с прошлым, а с собственной тенью. «Ничего,— мысленно пообещал он тому, кто ждал его за много переходов отсюда. — Я ведь хитрый. Я всегда найду дорогу назад».

Он шагнул в пелену тумана, и тьма приняла его без остатка.

Радан стоял у очага, держа меч на вытянутых руках. Пламя окутало клинок, сталь теряла форму, готовая обратиться в пепел. Но воин не отводил взгляда, не молил о пощаде — лишь ждал приговора Кажа, принимая тяжесть этого испытания.

Перед ним возникло видение: он, мальчишка, а рядом — отец. За спиной грохотала битва, воздух выл от запаха крови и гари. Все возвращалось — та давняя боль, когда он не сумел защитить отца, когда не хватило ни сил, ни духа. Но теперь отец смотрел иначе: без упрека, с усталой нежностью, видя в сыне не только воина, но и того самого испуганного мальчика.

— Ты все стремишься быть крепкой скалой, — голос отца пробивался сквозь годы, — но не позволяешь себе быть просто человеком. Гонишься за славой, забывая, что настоящая сила рождается в доверии.

Внутри у Радана все перехватило, стальные клещи сжали грудь. Перед ним выбор: снова броситься в бой одному, как прежде, или впервые позвать товарищей, довериться им, открыть свою уязвимость. Он выдавил из себя глухой крик — и незримая ноша, гнувшая плечи, внезапно отступила, рассыпалась в прах.

Он повернулся к врагам, что бурной рекой катились вниз по склону. Радан замахнулся рукой, зовя друзей, но в этот миг все исчезло во мраке, и он остался один на краю скалы. Внизу ревела пропасть, в ее черной пасти клубились тени павших, их голоса впивались иглами:

— Почему ты не спас нас? Почему тебя не было рядом?

Скала под ногами трескалась, земля уходила в бездну. Радан сделал шаг и провалился, хватаясь за корень, что рвал кожу до крови. Пальцы скользили, ногти ломались, ладонь горела, а внизу, в ревущей тьме, знакомые мертвые лица тянулись к нему, шепча:

— Оставь меч. Ты не достоин.

Меч в руке становился все тяжелее, впиваясь в плоть и кость, превращаясь из клинка в тяжкие оковы. Рука предательски дрожала, пальцы деревенели, а изнутри нарастал набат: «Отпусти, иначе погибнешь!» Но из самых глубин отвечало другое: «Без меча ты никто».

Он зажмурился, стиснул зубы и отпустил. Меч исчез в ревущей пасти пропасти. Вместе с ним ушла и тяжесть. Руку пронзила боль, но Радан подтянулся, цепляясь за острые камни, за злость, за упрямство, за то, что осталось.

Он выбрался на край, ладони в крови, дыхание рваное, в груди — пустота и странная легкость, как после долгой болезни. Перед ним снова пылал очаг, а на земле лежал его меч — чистый, с прохладной рукоятью.

Радан поднял клинок и впервые за долгое время почувствовал не груз, а свободу.

Когда первый луч солнца коснулся вершины, туман рассеялся. Дивир все еще сидел у очага, Симарв вернулся с водой, а меч Радана лежал у его ног, обвитый белой чешуей.

Змей поднялся, и его голос стал похож на шелест листвы, на шорох уходящего сна:

— Каждый прошел свою тропу, — прошипел он. — Теперь идите дальше. Горы ждут. Но помните: не всякая сталь ранит тьму, а тот, кто чист сердцем, найдет свой клинок.

Заброшенный аул растворился, точно призрачное видение на рассвете. Каж исчез в расщелине, оставив после себя только тишину и узкую тропу, уводящую в горы.

Беззвучие, воцарившееся после речей духа, давило на уши. Даже Симарв онемел, переваривая услышанное.

Первым нарушил молчание Радан. Он повернулся к своим спутникам, и на его лице играла странная, кривая улыбка.

— Ну что, братья по несчастью? Готовы оставить здесь свои грехи и прочую ерунду? Я свой страх оставлю. Он мне все равно на поле боя только мешает.

— А я, — Симарв нервно облизнул губы, оглядывая зловещий белый круг, — пожалуй, оставлю свою благоразумность. Она меня еще никогда до добра не доводила. Всегда вовремя советовала смыться.

Оба посмотрели на Дивира. Тот стоял, сжимая лук так, что пальцы белели.

— Я... не могу оставить веру, — выдохнул он с трудом. — Это все, что у меня есть.

— Эх, Див, — покачал головой Симарв с притворным сожалением. — Такой шанс избавиться от лишнего груза. Мог бы легкость обрести, птицей стать.

— С твоей-то болтовней он и так птицей станет, — парировал Радан. — Только кривой и пугливой. Ладно. — Он шлепнул Дивира по здоровому плечу. — Тащи свою веру с собой. Посмотрим, не сломает ли ей спину эта переправа.

Они переглянулись, понимая что испытаниям еще не конец, и шагнули в неизвестность.

~

Тропа взмывала ввысь, и с каждым шагом воздух редел, испытывая их волю суровостью вершин. Тишина стояла гробовая, и камни, казалось, прислушивались к стуку сердец в груди юношей.

После встречи с Кажем мир потускнел: краски поблекли, тени растянулись в предвечерних сумерках, а ветер в ущельях завывал о грядущих переломах, что неотвратимы, как смена времен.

Симарв шагал впереди, иногда замирая, прислушиваясь к шорохам ветра и приглушенным голосам, таившимся в складках скал. Его пальцы то и дело касались подбородка, глаза тревожились, но губы были сжаты упрямо, словно он держал в себе клятву, которую нельзя нарушить.

Радан следовал за ним, почти бесшумно ступая, но глаза его беспокойно скользили по сторонам, как у охотника, что потерял след добычи.

Дивир шел последним. За спиной покачивался подарок Кажа — новый лук из лунной кости; напоминание о цене испытания. Ступал осторожно, будто шакал, чуящий близкую опасность, но прячущий страх

Их шаги тонули в безмолвии ущелий. Впереди высились лишь каменные исполины, а вокруг — лишь они сами, перерожденные испытаниями, но не избавленные от терзающих сомнений.

Тропа не раз вилась развилками, и всякий раз Симарв безмолвно выбирал путь. Короткий жест, взгляд через плечо — в нем мерцала невысказанная тревога. За спиной — тяжелое дыхание спутников, впереди — зыбкая череда камней, что гора воздвигала им навстречу.

Он шел первым, но в глубине души знал: ведет их не он, а страх утратить тех, кто доверился его выбору.

Когда они остановились на ночлег, холодное звездное небо стало их единственным кровом. Радан, сменивший Дивира на страже, подбросил хвороста в огонь. Пламя вспыхнуло, осветив спящие фигуры. Симарв ворочался и бормотал, Дивир лежал неподвижно, как продолжение скалы, но сжатый кулак выдавал напряжение.

Симарв рывком поднялся, глаза его были полны ужаса.

— Что? Что такое? — он метнулся взглядом по сторонам, пока не увидел спокойное лицо Радана.

— Ничего, — отозвался тот, не поворачивая головы. — Спи. Шакалы воют за холмом. Даже близко не подойдут.

— А... хорошо. — Симарв выдохнул и снова рухнул на землю, почти мгновенно проваливаясь в сон.

В ночной тишине прошло немало времени. Дивир, не открывая глаз, шевельнул губами:

— Все спокойно?

— Спокойно, — так же тихо откликнулся Радан. — Спи.

— Ты бы сам поспал, — после паузы сказал Дивир. — Я уже отдохнул.

— У меня своя очередь. Спи.

Больше слов не было. Лишь треск огня, далекий вой шакалов и тяжелое дыхание нарушали безмолвие гор.

С первыми лучами солнца они снова двинулись в путь. Однажды Радан замедлил шаг — его взгляд уловил в тумане бледное пятно, то ли призрак, то ли отголосок памяти. Он хотел окликнуть спутников, но слова застряли в горле. Маарец ускорил шаг, возвращаясь к своим, — лучше оставить видение в одиночестве, чем позволить ему обрести плоть в общем сознании.

Впереди мелькнула белая тень — кошка или дух. Все трое замерли, затаив дыхание. В тот миг каждый ощутил ледяной укол между лопаток, будто невидимый коготь провел по коже. Никто не произнес ни слова, но страх висел в воздухе, словно морозная дымка.

Вскоре тропа привела их к расселине. Над пропастью висел узкий мост из почерневших досок. Симарв ступил первым, и скрип балок отдался в груди приглушенным стоном. Радан не стал ждать — перепрыгнул через два пролета, пытаясь оставить позади нечто невидимое, но неотступное. Дивир оставался на краю, сжимая лук; его взгляд застыл в молчаливом прощании с прошлым.

На другом берегу они не сразу пошли дальше. Каждый стоял отдельно, оставив за спиной часть себя на шатких досках. Лишь когда ветер донес отдаленный смех, они снова сомкнули ряды — только вместе им было под силу продолжить путь.

Узел над пропастью

Я —Нить над Бездной. Я связываю разорванное: два берега, две судьбы. Мои доски помнят каждый шаг: уверенный —юности, усталый — старика, бегущий — страха.

Они шли ко мне, и от них пахло грозой. Их тяжесть была не в весе, а в грузе решений. Я согнулся, заскрипел, напоминая: одно движение — и связь порвется.

Но они не боялись. Они шли как одно целое. Их доверие стало балками, крепче дубовых. Их взгляды, брошенные через плечо, — веревками, что держали последнего.

Они прошли. И я, старый, почти истлевший, почувствовал, что стал прочнее. Ибо пока по мне идут те, кто связан волей, я — не просто скрипящие доски. Я — Путь.

Часть вторая

Дорога испытаний

Глава 6. Шепот камней

Впереди темнели сумерки, пахло влажным камнем, а снизу доносился глухой рев — не то зверя, не то ветра. Камни под ногами были скользкими, земля предостерегала об опасности.

Ночь сгущалась, становясь плотной и липкой. Даже кожаный амулет на шее Симарва — мешочек, собранный его невестой, — отяжелел, вобрав в себя усталость этих дней. Внезапно под ногой хрустнула коряга; Симарв едва не растянулся в грязи, но удержался, стиснув зубы.

Радан, не оборачиваясь, коротко хмыкнул:

— Мог бы и предупредить, что тут засада.

Он шагнул вперед, ногой отбросил ветку с тропы — сметал с пути не просто сучья, а все, что цеплялось за них с начала странствия. Движение его было отточенным, почти неуловимым, и в этой точности таилась особая сила, подобная знанию охотника, изучившего каждую ловушку в лесной чаще.

Дивир молча последовал за ним, а Симарв, вытирая ладони о штаны, пробормотал что-то на своем наречии — не то древнее заклинание, не то ругательство.

Внезапно из тумана вылетела стая воронов. Одна, с белым пером, спикировала к Симарву. Перо упало к его ногам. Знак или вызов? Он поднял его, сжал в кулаке — и в тот миг показалось, будто чья-то незримая рука коснулась его плеча.

Дорога оборвалась у самого обрыва. Внизу бушевал поток, торчали камни-клыки. Над пропастью змеился единственный корень — тонкая, ненадежная нить. Радан прыгнул первым, вцепился в шершавое дерево и повис, раскачиваясь над бездной. Под его весом корень задрожал, выгибаясь дугой, но выдержал.

Пальцы скользили по коре, мох лип к ладоням, кровь выступила там, где кора содрала кожу. Внезапно он нащупал что-то твердое. На камне кто-то прочертил три выщербленные полосы, похожие на следы когтей. Не просто метка, а предостережение: за каждый шаг здесь придется платить.

Сжав находку в кулаке, Радан двинулся дальше, перебирая руками по шершавому корню. Внезапно под левой ладонью кора подломилась. Резко дернувшись всем телом, он едва удержался, и в груди у него что-то надорвалось, оборвав дыхание.

Симарв полез следом. Рука не нашла надежной опоры, пальцы соскользнули со мшистой коры — и сердце провалилось в пустоту. В последний миг он впился в сучок. Раздался сухой хруст — сук подался, но не отломился, а лишь повис на полоске коры. Цепляясь локтями и коленями за шершавый ствол, Симарв судорожно перехватился за надежный выступ выше. Только тогда он смог выдохнуть и разжать пальцы. На сломе сучка проступал резной знак, похожий то ли на коготь, то ли на руну. Сунув обломок за пояс, он почувствовал, как под ложечкой холодно сжалось: «Не иначе как предостережение». Мысль впилась, и отогнать ее уже не вышло.

Остаток пути он преодолел медленно, с мертвой хваткой, не доверяя больше ни одному выступу, пока наконец не выкарабкался на твердую землю.

А Дивир застыл на краю, вглядываясь в клубящуюся мглу. Из тумана выплыла тень — исполинская, с парой пылающих углей вместо глаз. Рохдулай. Чудище не нападало, лишь встало на пути нерушимой преградой. Дивир разжал онемевшие пальцы, снимая лук с плеча с выверенной, почти мучительной медлительностью. Но пальцы не слушались, скользя по тетиве: «Что ты для меня теперь — спасение или проклятие?»

Рохдулай издала гулкое ворчание, будто в глубине катались каменные глыбы, и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь едкий шлейф гари и полыни.

Дивир перешел по корню, не оборачиваясь, с сосредоточенной точностью канатоходца, знающего: единственный взгляд через плечо — и бездна навсегда утянет его в свою пустоту.

На том берегу Радан все еще сжимал в руке камень. Ладонь ныла, будто в ней затаилась память о всех прежних ранах.

Камень, тяжелый, как чужая вина, сорвался в воду. Он не утонул, а поплыл, рассекая поверхность, и за ним потянулась алая дорожка — река отторгала вложенную в него боль.

Симарв, тяжело дыша, вынул из-за пазухи перо и сломанный сучок, но голос изменил ему. Слова, будто осколки, впились в горло, не давая пробиться наружу.

Дивир провел пальцем по тетиве. На ней проступило черное пятно, точь-в-точь как от когтя. Сердце сжалось в ледяной комок: «Это предостережение? Или знак, что я еще дышу?» — и он не знал, какой ответ страшнее.

Впереди стелился туман, и в его пелене шаги отдавались эхом чужого присутствия — незримый спутник шел плечом к плечу.

Из-за валуна мелькнула белая кошка, глянула каждому в глаза и исчезла в расщелине, оставив на камне отпечаток лапы с крошечной бусиной черного янтаря.

Радан поднял ее. И в тот же миг откуда-то издалека донесся вой — короткий, безжалостный, словно приговор. От него по спине пробежал ледяной холод.

~

Ночь навалилась сразу, без сумерек. Ветер гнал по ущелью клочья тумана, и в их кружении рождались и таяли чужие силуэты. Костер не горел, а лишь сипел влажным дымом, насыщая воздух горьким вкусом тревоги.

Симарв перебирал в пальцах перо и сучок. Стоило им соприкоснуться, как огонь вспыхивал чуть ярче, но он не решался рассказать о находках. Боялся: стоит облечь их в слова — и хрупкая магия рассыплется прахом.

Радан сидел на корточках, не отрывая взгляда от ладоней. На одной — свежая ссадина, на другой — след когтей, память о схватке с корнем вписалась в кожу.

Кровь не желала сворачиваться. Он смотрел, как алая нить ползет по запястью, прочерчивая на коже забытый знак. Запах железа, острый и первобытный, висел в воздухе — точь-в-точь как в детских кошмарах.

И тогда он вспомнил слова отца: «Кровь — это память рода, не дай ей пролиться зря».

Радан сжал кулак, и на миг узор на его руке забился в такт пульсу — живой, чужой. Кровь исчезла, впитавшись в ладонь. Он замер: «Это я? Или нечто, притаившееся во мне?»

Дивир перебирал тетиву. Черная метка расползалась, живая, ползучая, впиваясь под ногти. Когда он натянул лук, из тетивы вырвался тонкий вой — звук, рожденный в диких глубинах, от которого кровь стыла в жилах.

«Что, если теперь лук ведет меня, а не я его?» — мелькнула мысль. Дивир вздрогнул и отшвырнул оружие, но слова застряли в горле, как кость.

Тишину разорвал треск — не то ветка, не то кость. Костер вспыхнул, и тени взметнулись по скалам, словно когти.

Из тумана вырвались волки — громадные, сотканные из ночи и ярости. Глаза их пылали желтым огнем, пасти были искажены оскалом, а шерсть висела клочьями, будто их не раз разрывали на части и вновь собирали.

Радан шагнул вперед, чувствуя, как страх сжимает грудь. Первый волк бросился на него. Воин не отступил, встретив зверя с клинком наперевес. Тот отпрянул, столкнувшись с незримой преградой. На земле проступил кровавый узор — точное отражение знака на его руке.

Симарв выхватил перо. Рука дрожала, ладонь вспотела. Он швырнул его в огонь, почти не веря, что это что-то изменит.

Пламя взвилось, ослепив всех. Волки завыли, попятились, в глазах их плясали оранжевые блики. Симарв подумал: «Вот зачем я его берег. Для одной этой ночи».

Один волк рванулся к нему, но Симарв выставил вперед сучок с резным знаком. Зверь зарычал, не решаясь приблизиться, и заходил кругами, не сводя желтых глаз.

Дивир натянул лук. Метка на тетиве вспыхнула, как уголек в золе. Стрела вырвалась, и на миг ему показалось, что летит она не во врага, а в его собственную тень. Волк взвыл и исчез, оставив после себя полоску тьмы. Дивир опустил лук, чувствуя, как в груди что-то отпускает.

Тишина повисла густо. Слышно было, как кровь капает на камни. Запах паленой шерсти жег ноздри. Радан перекатывал в пальцах бусину — та светилась, как глаз ночного зверя. В ее мерцании он разглядывал свою ладонь, будто впервые видел эти прожилки и шрамы. Симарв сжимал сучок, пытаясь прочесть в его изломах скрытый смысл. Дивир не выпускал лук из рук, пальцы замерли на тетиве. Они хранили молчание, но в этой тишине звучало больше, чем во всех ночных разговорах.

Где-то вдали снова раздался вой — в нем слышались их имена, вытянутые, как нити в ночном воздухе.

Дни тянулись, словно незаживающие раны. Горы росли, ночи становились длиннее, а молчание между ними — гуще.

Каждый из них изменился, будто сама тропа впиталась в кровь: Радан стал молчаливее и внимательнее, Симарв вспыхивал неугомонным огнем, Дивир очерствел, подобно скалам, что веками хранят свои тайны.

Порой им казалось: дорога ведет не вперед, а вглубь — в самые потаенные уголки их страхов, туда, куда даже духи заглядывают украдкой.

Вещи, доставшиеся им на пути, приросли к душе второй кожей. Никто не решался говорить о них вслух, опасаясь услышать собственные опасения, облеченные в плоть слов.

На рассвете, когда туман стелился по ущелью покрывалом забвения, Симарв различил чужой шорох. Из тени выполз змей — черный, с белым пятном, словно клеймо ночи. Он пополз к Симарву, и тот сжал в ладони сучок, не зная, поможет ли древний знак. Змей поднял голову, зашипел. В тот же миг Симарв провел резьбой по земле — трава почернела, а змей растаял в воздухе. Но в груди осталась ледяная пустота: «Это я сделал? Или просто случай спас?» Ответа не было, лишь холод под ребрами напоминал: за каждую силу платят.

В другой раз, спускаясь по склону, Радан оступился. Земля ушла из-под ног, понеся его к острым камням. В последний миг он выставил вперед ладонь с кровавым узором. Камни под пальцами вдруг стали мягкими, как воск. Он скользнул и замер на самом краю. «Чуть не погиб... Или меня хранят духи гор?»

На месте прикосновения осталось темное пятно, похожее на запекшуюся кровь. Трава вокруг густо поднялась, вобрав в себя боль и страх. Радан провел пальцем по узору: «Не отпускает. Что ты такое, метка?» Ответа не было — лишь тревога, что не уходит.

Дивир вскоре заметил перемены в своем луке: стоило натянуть тетиву с черной меткой, как стрела уходила тише тени и неизменно находила цель, даже скрытую за скалой.

Он проверял лук снова и снова, молча, с привычной хмуростью: «Слишком просто. Не по мне это. Но если поможет им...»

Одной ночью, когда вой окружил лагерь, Дивир выстрелил в самую густую тьму. Стрела, ведомая незримой силой, поразила невидимого зверя. Волки разбежались, оставив на земле черную полосу — след исполинского когтя.

Дивир не проронил ни слова, лишь сжал плечи, глядя на лук: «Может, это и есть ответ? Или я стал пешкой в чужой игре?»

Они шли тропой Кажа сквозь собственные испытания, и каждый шаг давался труднее. Тревога за близких точила Дивира изнутри: «Дух явно не желает нам гибели. Проверяет? Но к чему?» Мысль жгла сильнее огня: «А если не справлюсь? Не смогу защитить?»Ответа не было — только бесконечный путь.

Под вечер они остановились у старого древа с вывернутыми корнями, похожего на скрюченную руку дива. Радан достал бусину из черного янтаря. Когда он повертел ее в пальцах, из камня хлынул свет, озарив лица друзей.

В этот миг каждый увидел свое:

Дивир — аул, окутанный тенью. Сердце сжалось: «Живы ли они без меня?»

Радан — младших братьев на краю пропасти. Пальцы сомкнулись в кулаки: «Только бы не сорвались».

Симарв замер перед каменными столбами с пустыми глазницами. Холодная дрожь пробежала по спине — перед ним предстала его собственная душа, обнаженная и беззащитная.

— Ты тоже это видишь? — прошептал Симарв, не отрывая взгляда от янтаря.

— Вижу, — глухо отозвался Дивир.

Радан сжал бусину — свет погас.

— Это не просто вещи. Они связаны с тем, что мы прячем внутри.

Он посмотрел на друзей долгим взглядом, полным немой заботы. «Я должен удержать их вместе». Но в груди бурлила тревога — не о себе, о них.

Проведя пальцем по узору на ладони, Радан убедился: знак не исчез.

— Не случайность. Не могут все эти знаки быть просто игрой случая. Волки, кровь, корни... Все это идет за нами по пятам.

Симарв усмехнулся, но в уголках губ зазмеилась горечь:

— Ну что, братцы, опять за нами тянется какая-то напасть.

В голосе его звенела усталость, словно струна, готовая лопнуть.

Дивир молча натянул тетиву, вслушиваясь в ночную тишину. Где-то далеко вновь раздался вой, и каждому показалось, что этот зов обращен именно к нему. Он сжал лук: «Если что — прикрою. Всегда прикрою».Но даже привычная решимость не принесла покоя.

Радан поднял взгляд:

— Пока не поймем, что значат эти знаки, дорога не откроется. Они — часть нас. Или наш долг. Или наша беда.

«Главное — не потерять себя. И их не потерять»,— промелькнуло у него внутри.

Но ночь сгущалась, и казалось, за каждым шагом по пятам идут не только тени, но и собственные страхи.

Сумерки. Трое шли по узкому карнизу: под ногами — предательская осыпь, над головой нависли скалы, словно зубы хищника. Внезапно сверху обрушилась лавина — грохот, пыль, острые обломки.

Радан бросился вперед, но скала ушла из-под ног. Он повис на краю, вцепившись одной рукой, земля сыпалась сквозь пальцы. «Вот и все... Нет, еще не время!»

Симарв кинулся к нему, но камни сыпались все сильнее, отрезая путь.

Он отчаянно оглянулся: «Только бы успеть!»

Дивир на вдохе вскинул лук. Черная метка на тетиве вспыхнула, стрела пронзила воздух, и крупный камень с грохотом разлетелся, открывая проход. Он действовал на чистом порыве: «Держись!»Но даже в этот миг леденящая догадка сжала ему горло — смерть скользила рядом, осязаемая и близкая.

Симарв схватил Радана за руку, но тот продолжал соскальзывать. Тогда Симарв сжал в другой руке сучок с резным знаком — и корни у края осыпи ожили, потянулись, обвили запястье Радана, не дав сорваться. По руке пробежал холодок: «Спасибо, духи». Но в глубине души он понимал: дар духов — не защита, а новое испытание.

Радан, задыхаясь, подтянулся. На его ладони кровавый узор пульсировал раскаленным рубцом. Он сжал кулак — и каменная порода под ногами обрела плотность, приняв его тяжесть. Сдавленный выдох вырвался из груди:

— Ну что, гора, ты со мной или против?

Ответом было лишь эхо, уносившее слова в бездну.

Когда пыль осела, трое стояли на карнизе. Каждый сжимал свой трофей, понимая: эти вещи только что спасли им жизнь.

Дивир смотрел на лук: «Пока работает — не отпущу».

Симарв сжимал сучок: «Я не подведу».

Радан ухмыльнулся, проводя пальцем по ладони: «Вот так подарочек!»

Но в каждом жила одна мысль: «Сколько еще раз судьба даст нам шанс?»

Камень-предатель

Я — ложь в теле горы. Я кажусь твердым, но во мне живет пустота. Я жду. Стопы путников — моя пища. Их доверие — моя победа.