Чужая Земля

Евгений Пышкин

Чужая Земля

Глава 1. Гомункул

"-

Сторож! сколько ночи?

- Приближается утро, но еще ночь."

Неточная цитата из книги Исаия 21, 11.12

Игра со временем и пространством не подвластна существам и сущностям, плавающим в них, как в океане, только сам океан (бескрайний и убегающий за горизонты всех событий) способен подчинить себе существа и сущности, то есть может подчинить сам себя, так как они есть часть его, а часть диалектически неотделима от целого. Если почувствуют пространство и время (что являются целым) грядущее покушение на их основы основ, то вольны они пресечь помыслы о вседозволенности и безнаказанности частей своих. Воля, свобода и прочие подобные потенции, заложенные в существах и сущностях, не безграничны. И как только они осознают ущербность своего потенциала, то грезы о мощи и величии обращаются в прах силой целого, силой пространства и времени.

«Пространство» и «время», не смотря на человеческие самоназвания, на самом деле находятся в «нигде» и есть в «никогда». Поэтому нельзя говорить о том, что был мир «ДО», а потом превратился он в мир «ПОСЛЕ». Поэтому нет слева, справа, впереди, сзади, вверху и внизу, как нет завтра и вчера. Человек машинально упрощает объективную реальность. Нет двух пунктов назначения в пространстве и времени. Понятия людские не применимы к их сути, так как они есть символы бесконечности и только в человеческом мозгу символы обретают ложную законченность. Лишь некоторые из людей интуитивно догадываются, что знак, символ и образ стоят выше конкретных слов, потому как символичность прячет в себе необозримость и необъятность пространства и времени.

Следовало бы воспринимать только одно пространство и не делить его линейкой. Следовало бы воспринимать только бесконечно текущее настоящее. Прошлое – это то, чего уже нет, а будущее – то, чего еще нет. В обоих случаях ключевым аспектом является отрицание; и возникает парадокс машины времени: как можно путешествовать во времени на каком-то механизме, если ни минувшего, ни грядущего не существует? Можно ли скользить по бесконечному настоящему? Или иной вопрос: как машина времени может «улететь» в глубокое прошлое, когда материалы, из которых она сделана, еще не добыты, не переработаны и не созданы природой или человеком? Не вызовет ли ее вторжение схлопывание сверхсубстанции пространствовремя? Кажется, онтологическая суть машины в этом случае – абсолютный хроноклазм, стоящий над пространством и временем. Или, другими словами, вне пространства и времени. Дословный перевод термина «хроноклазм» - излом времени, но излом, находящийся вне времени, поэтому не влияющий на условное прошлое и условное будущее.

Сверхсубстанция пространствовремя существовала до человека и до всего; и будет существовать после него и после всего, когда ничего не будет. Исходя из этого, не случалось никакого большого взрыва, ибо имелась инфляция пространствовремени (тоже, кстати, человеческий термин). Инфляция феноменологически представляла собой сущностное взаимодействие пространства и времени внутри сверхсубстанции пространоствовремя. Метафизическое трение породило высшую форму существования энергии – информацию, которая породила низшую форму, называемую людьми материей. Она является всем, что окружает человека, а также она есть всё, потенциально существующее в зародыше. Нечто не живое и не мертвое одновременно, нечто отрицание отрицания, нечто, что есть ниже черты, выше которой человек привык вешать ярлыки «живое» и «мертвое». Оно – гомункул материального мира. Гомункула способен обнаружить научный инструмент.

Важно понимать и помнить иное: обязательно останется теневая сторона гомункула, которую ум не познает. Но жажда и любопытство толкали на протяжении миллионов лет человечество вперед – так оно в своем заблуждении думало. Реальное положение заключалось в том, что весь научно-технический прогресс по сути своей не являлся прогрессом, а являлся процедурой совершенствования инструментов познания и инструментов физических, используемых для выживания и повышения комфортабельности. Поэтому, чтобы окончательно познать, человек должен, отбросив все инструменты, стать высшей формой энергии: перекодироваться в чистую информацию, а далее открывается прямой путь к исчерпывающему знанию, к сверхсубстанции пространствовремя. И вот, именно в сей краткий миг перехода любое знание становится прахом, ибо становится ненужным; тогда каждый из дошедших до вершины вершин и познавший все глубины глубин возвращается в Колыбель Мироздания.

- Так было всегда…

- Так было всегда, - повторял фразу немецкий солдат, разматывая промасленные тряпки и обнажая металлический, холодный и совершенный механизм для убийства, слепо полагаясь, как и миллионы лет назад, на инструмент.

Только на инструмент и только на него, и лишь в кратковременных прозрениях малая часть людей интуитивно вылавливали музыку сфер, в которой угадывались отдельные звуки, что полутонами и полунамеками говорили: есть другие не механистические пути познания. Но темные люди верили, что может существовать в бескрайней вселенной лишь технический разум, ибо, слепые в своем упрямстве, они поклонялись инструменту, отвергая разнообразие форм и видов этих инструментов, среди которых могли оказаться самые невероятные средства, соседствующие с волшебством.

Конечно, миллион лет назад не существовало никакого огнестрельного оружия, тем более такого податливого и безотказного, как снайперская винтовка. Миллион лет назад человек был частью животного царства, можно было говорить о гоминидах, которые недалеко ушли от нынешних людей в своем развитии – злорадствовали мизантропы. Только интеллект, только инструмент претерпел изменения. Восемьсот тысяч лет назад человеку удалось отделиться от животного царства и создать хоть что-то похожее на инструменты, но это было не главным. Случилось то, что не заметил он сам: выйдя от зверей, переползая с одной эволюционной ветки на другую, забрал человек разумный с покинутых ветвей многое от животных, в том числе инстинкт самоуничтожения, как залог будущего вымирания, на случай если ветвь прорастет не туда.

Снайперская винтовка MAUSER 98K с прицелом ZF39 нежно легла в руки, прислонившись к плечу и затихнув, ожидая команды. Она была зверьком, которого приручил человек, но зверьком мертвым, как и любой инструмент.

- Так было всегда. Такое уже происходило. Сейчас всё закончится. Так было всегда. Такое уже происходило, - безумно, как дьявольскую молитву, прошептал солдат по-немецки, перебрав слова как четки.

Он нашел в оптике цель.

- Так было всегда. Я помню. Должен же закончиться этот ад, в конце-то концов!

В перекрестии смерти оказалась группа людей, среди которых был генерал, был и тот рядовой.

Красный генерал. Красный солдат. Перекрестие смерти. Красная смерть. Всё залило кровью – мир окрасился алым, предвкушая грядущее. Снайпер задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Перст судьбы врезался в затылок советскому солдату. Брызги. Куски влажной плоти. Хлюпающий и чмокающий звук. Снайпер на секунду оторвался от окуляра и увидел, что там ничего нет. Не было рокового выстрела. Не было суматохи. Не было ответных действий. Они его не заметили. Снайпер глянул сквозь перекрестие – спокойствие. Советский солдат жив, потому что перст судьбы металлическим ногтем не пронзил ему затылок, потому что снайпер не белокурая бестия, не сверхчеловек, а тщедушный, слепой и безмозглый котенок, который уткнулся опять в то же самое препятствие. Беззуба воля человеческая перед настоящим перстом судьбы. Люди только и могут, что разыгрывать из себя властелинов мира, властелинов чужих жизней, властителей чужих дум, а сами только удивленно твердят:

- Так было всегда. Кто ты? Кто ты?

Встал на колени в проеме окна, собираясь полить свинцом советских солдат.

Затем всё повторилось. Вся дьявольская круговерть. Вновь перекрестие, но на этот раз не один выстрел. Снайпер, успев выпустить только две пули, замертво упал и свесился из окна подобно тряпичной кукле, которую бросил хозяин на произвол судьбы.

Кукла вновь глянула в прицел. Все были на местах, как актеры перед началом очередного акта. Задержка дыхания. Временной интервал между ударами сердца. Выстрел. И всё исчезло. Они скатились в яму. Советский солдат упал с пробитым черепом, но вылез из ямы живой и невредимый. Прозвучали ответные выстрелы, но снайпер успел сползти на пол, бросив винтовку. Пули просвистели над головой. По-пластунски немец быстро как ящерица дополз до двери и выбежал в коридор. Сквозь учащенное дыхание и колотившееся сердце он различил быстрые шаги – советские солдаты ворвались в здание.

На краю собственного слуха снайпер услышал грохот сапог, стучали они со всех сторон, и он увидел, кажется, близко знакомые каски с красными звездами. Нужно укрытие – вот оно. Нырок. Выстрелы. Пули над головой как обезумевшие пчелы пролетели и вгрызлись в стену. Сдаваться? Никогда! Немец достал табельный пистолет, ствол его подобно металлическому пальцу приложил к губам, прося тишины. Скоро всё закончится, скоро он сгинет в такую мертвящую тишину, что никто и никогда не посмеет выковырять его из бездны, достучаться, добудиться, разбудить, прогнать вечный сон, но вечного сна в небытии не существовало. Было вечное возвращение.

Мысль о нем немого успокоила. Всё повторяется, а, значит, уже это было, этот выстрел из окна случался, эта великая война происходила, и имелось даже подтверждение: русский солдат. Он каждый раз умирал, и каждый раз воскресал невредимым. Это не означало, что он невредим, а говорило о том, что вселенная в последние мгновения жизни снайпера показывала раз за разом свою суть, показывала ему вечное возвращение.

Палец лег на курок. Одно легкое усилие – и немец ухнул бы в вожделенную бездну, но сильная рука вырвала оружие. Он не заметил, как они оказались рядом, как окружили, он не успел даже случайно спустить курок. Руки завернули за спину, и полусогнутого его вывели из строения.

На улице немец пришел в себя, очумело оглядываясь по сторонам. Взгляд пленного плясал и вдруг остановился на русском солдате. Пересечение судеб длилось мгновение, но ему почудился короткий промежуток времени, что разорвался в голове на множество осколков. Они, разлетевшись в разные стороны, замедлили полет, остановились и ушли обратно туда, где эпицентр взрыва, которым был русский воин. Иван Великий. Хотя он знал, никакой он ни Иван, у него другое имя – Антон Сокольский, но о его имени стоит молчать на допросе, и если будут пытки… Он зажмурился, и опять открыл глаза. Тупой взгляд споткнулся о фигуру русского солдата. Снайпер видел его впервые, но, зная о нем всё (откуда?), удивился тому, что, скорей всего, не было никакого вечного возвращения, а просто этот советский воин избран вселенной, раз она не захотела его смерти. «Кто ты такой?» - хотелось немцу сказать, но губы не подчинились, будто им помешал воздух, майский воздух, который оказался сухим и липким.

Майский воздух сухой и липкий. Под ногами хрустела крошка, как хрустит перед строительством очередного мира пружина заводимых часов, и в скрытом механизме прячется ненародившийся свет и безучастная плоть. Есть птицы как ангелы, которых не существует, они есть метафора сна нового мира о самом себе. Птицы перелетают с ветви на ветвь, неся новые силы и дыхание, они распределяют их между ветками гомеостатического мироздания, а затем – вот загадка – не имея рук, взводят пружины вселенских часов.

Мироздание наблюдает и видит, что смерть отгремела грубыми сапогами по Берлину, и иногда отголоски смерти вспыхивали то тут, то там. Один из них, прежде чем прозвучать, затих в высоком окне облезлого здания неотличимого от иных на этой когда-то мирной улице. Антон не смог бы объяснить себе или кому-то еще тревожное ощущение предсуществования мысли, посетившее в роковой момент. Но чем дольше он в него всматривался и вслушивался, тем сильнее внутренний взгляд покрывался мутной пленкой, будто кто-то пытался скрыть предмет. Возможно, так происходит с любым взглядом человека, идущего сквозь время и пространство. Человек желает вникнуть в суть вещей окружающего мира, но вскоре устает, взгляд мутнеет, и отказывается от сосредоточенного изучения и вступает в новый день с плотно закрытыми глазами – так вселенная скрывает взводимую пружину нового мира, механизм мироздания создается и внедряется в уже существующую «плоть» объективной реальности.

Острый взгляд смерти из окна в затылок, и Антон, не осознавая, что холодные ее пальцы коснулись его кожи, машинально повернул голову. Край зрения переполнился звучанием будущих картин, словно весной вода, призирая берега, вырвалась на свободу. Это было предсущестование мысли о скорой беде. Оно поймало Сокольского в свои липкие сети. Он схватил за рукав генерала и, увлекая за собой остальных, упал и съехал в яму по крупным и заостренным камням крошева. Тогда и прозвучал выстрел где-то над ними, смертоносный плевок поднял пыль, и всё было кончено – беда скользнула мимо. Секунду спустя, Антон увидел военных. Они встали из ямы, отряхиваясь. Снайпер к этому времени был мертв, его тело, подобно тряпичной кукле, что набита мокрым песком, тяжело свисало из окна. Антон удивился. Во-первых, зачем стрелять? Во-вторых, получалось, что снайпер не лежал, что было логично, а сидел. И когда время жизни стрелка остановилось, завалился вперед. Антон видел последнее движение вражеского тела, как закольцованный кусок кинопленки. Тело грузно подалось вперед и легло на живот, свесив руки и часть туловища из окна, затем встало и вновь повторило этот странный макабрический танец.

Антон опустил взгляд в яму и увидел мертвое тело. Значит, кого-то всё-таки убили. Прозвучал один выстрел, или несколько? Он увидел тело, лежащее на дне, тело никто не замечал. В следующую секунду с холодным ужасом Антон осознал, что это его тело. Точнее, это было его тело, которое должно быть на дне, но неведомая сущность с натужным сухим стальным хрустом провернула механизм мироздания так, что тело на дне воронки растворилось в воздухе.

- Рядовой, всё в порядке?

- Так точно.

Нет, не всё в порядке. Голова болела. Видимо, упал неудачно в яму: скатываясь, ударился головой о камень. Антон машинально коснулся затылка. Крови не было, а головная боль, как показалось ему, исчезла от прикосновения, и только после накрыла волна цунами, состоящая из пугающих слов: затылок болел не у него, а у того мертвого двойника, который лежал на дне ямы мгновение назад. Но даже у двойника голова болела недолго, ибо пуля оборвала страдания и растворила сознание доппельгангера в гомеостатическом мироздании. Или он, Антон Сокольский, на самом деле и есть выживший доппельгангер?

А кто тот, кто умер на дне ямы, кем он был?

Кстати, что насчет пуль и пули?

Пуля не предназначалась Антону, ведь никому не нужен простой солдат, целились, конечно, в командование, но неприятное ощущение отвратительной искусственности и выступающих протезов не прошло. Мнимые протезы мироздания есть божественные подпорки для новой истории. Они на мгновение были замечены Сокольским, но мгновения этого хватило для простого вывода о том, что кто-то решил насильно выгнать его на ослепляющий свет подлунного мира, заставив остаться в нем, не умереть. Значит, всё не случайно, хоть и выглядит как случайность, которая подобна хромой судьбе. Метафорически всё походило на протезирование пространства и времени с последующим сшивание швов, образовавшихся в ткани мироздания. Можно было вспомнить прием с божеством из машины, которое работники древнегреческого представления спускали к героям, и божество расставляло все точки над «i», или, в этом случае, над русскими «и».

Антон, отряхнув и надев пилотку, услышал бодрый голос генерала:

- Как фамилия, рядовой?

- Сокольский, товарищ генерал! – и отдал честь.

- Молодец!

- Снайпер убит?

- С чего ты взял? Жив голубчик! – радостный и одновременно сардонический смех генерала.

- Как?

Генерал ничего не ответил, а только взглядом показал в сторону дома. Антон поднял глаза и увидел призрака, что свисал из окна. Секунду спустя призрак исчез. Теперь-то Антон знал – привиделось. Он скользнул взглядом вниз и увидел черный прямоугольник входа. Из него бойцы вывели снайпера, заломив ему руки за спину, держали железной хваткой за плечи, отчего тот наклонился вперед, смотрел исподлобья затравленным зверем. Что-то было в его взоре нечеловеческое и дикое, а самое главное, противоречащее природе вещей. Глаза снайпера – глаза бездны говорили с людьми, глаза его пытались сказать, что здесь ему не место. Быть пойманным – чужая судьба, всё вымышлено, и поэтому в глубине черных зрачков трепыхнулось беспомощно на самом дне удивление.

Солдаты остановились ненадолго, снайпер посмотрел на Антона и спросил:

- Wer bist du?

Солдаты повели снайпера дальше, но тот конвульсивно дернулся, вывернул тело, неестественно задрал голову, чтобы посмотреть назад и снова ледяной взгляд как многотонный молот упал на Антона, и вопрос повторился:

- Wer bist du?!

- Рядовой Сокольский, ты его знаешь?

- Впервые вижу, товарищ генерал.

«Кто ты?» - вот, что повторял нацистский снайпер, не понимая, что советский солдат мог и не знать чужого языка. Антон впервые увидел это лицо, но его испугал вопрос врага, потому что сам минуту назад задавался им. Кто он на самом деле? Он еще жив? Или настоящий рядовой Сокольский погиб там, в воронке от взрыва, а секунду спустя вселенная стерла его из памяти всех людей? И Антон решил: может всё, что угодно случиться на войне. Самые пугающие и мистические происшествия объясняются игрой покалеченного рассудка. Когда человек идет по грани, которая отделяет жизнь и смерть, не стоит удивляться тем происшествиям, что кажутся невероятными. Возможно всё, но и ничего невозможно. Поверхностная логика предлагает два ответа на один вопрос: человек жив или мертв? Но существует третий ответ, и минуту назад Антону показалось, что он услышал его. Сокольский не знал о принципе неопределенности, хоть и сформулирован тот в 1927 году. Однако он вряд ли разрешил бы сомнения. Немец не только находился в разных местах одновременно (выше человеческих сил сбежать с верхнего этажа на первый этаж), но и существовал в двух состояниях – живой и мертвый (проще было Антону свалить всё на галлюцинацию).

Был приказ проверить лежбище снайпера. Действовать нужно осторожно, вдруг враг еще есть где-то и не один; прячется он в здании, или около, неважно, но здание оказалось мертвым, и округа молчала, и до конца дня не случилось не одного инцидента.

На всех этажах и в других комнатах стояла вязкая непривычная тишина. Так секунду назад бушевала буря, а секунду спустя она исчезла, и уже удивителен не хаос, захлестнувший мир, а тишина царящая после.

Солдаты вошли в комнату, где до этого прятался снайпер. Они осмотрелись, прислушались и обернулись на шаги прозвучавшие сзади. Вошли двое в штатской одежде, что удивительно. Незнакомцы представились сотрудниками Народного Комиссариата Государственной Безопасности, показав удостоверения.

- Ершов Мэлс Григорьевич, - сказал первый.

- Беляков Сергей Иванович, - произнес второй.

- Минутку, - ответил командир, рассматривая удостоверения, - что значит «СП2»?

- Специальный отдел номер два, - пояснил Ершов.

Он был старшим в группе. Беляков, пока находился в комнате, не проронил больше ни слова.

Командир продолжал рассматривать удостоверения, пытаясь выловить второй слой смысла в происходящем, но вернулся к реальности, услышав Мэлса Григорьевича:

- Всё в порядке, товарищ старший лейтенант?

- Да, - произнес тот, вернув документы.

Комната, откуда стрелял немецкий солдат, оказалась захламленной, особенно у окна, где разбросана грязная одежда. На подоконнике лежала шинель, под подоконником пирамидой сложены пустые жестяные банки из-под тушенки, а рядом приставлен ранец образца 1939 года с клапаном из телячьей кожи.

На полу валялись книги, книжный шкаф с треснутыми стеклами створок – пуст. Ершов внимательно изучил его, опустил взгляд вниз и, задумавшись, долго смотрел в одну точку, затем, точно удивившись и поймав вопросительный взгляд командира роты, сказал:

- Вы ждете объяснений, товарищ старший лейтенант? Понимаю.

- А я не понимаю, в каком вы звании?

- Это неважно. Снайпер схвачен. Его зовут Эрхарт Эб Юнгер.

- Откуда у вас такие сведения?

Ершов ничего не ответил. Он повернулся к окну, подошел к ранцу и, присев, открыл его. Внутри лежали нетронутые банки с тушенкой. Ершов, переведя взгляд, сосчитал пустые банки. Их двенадцать штук. Кроме еды в ранце лежала записная книжка в темном кожаном переплете. Она легко убиралась на ладони. Чернильный карандаш был спрятан между корешком и капталом. На страницах крупным неуверенным почерком имелись короткие заметки, где каждая новая заметка начиналась одним и тем же набором цифр: «05-15-45». Ершов, пролистнув вперед и прочитав «Die Philosophie von Raum und Zeit», забрал вещественное доказательство себе, положив его во внутренний карман одежды.

Поднявшись, он предупредил командира:

- Все вопросы, товарищ старший лейтенант, направляйте вышестоящим по званию. Они владеют информацией и всё смогут объяснить вам. Честь имею.

Последние два слова показались командиру чужеродными, будто случайно забредшими сюда, и он подумал: «А не послышалось ли?»

Два человека из комиссариата в штатском удалялись и говорили между собой. Ухо четко выловило кусок странного диалога.

- Ничего еще, всё только начинается.

- Вы говорили об этом и раньше.

- События развиваются медленно, не в течение жизни одного поколения, а в течение столетий, значит, и нам не стоит спешить. Человек не замечает, как растут волосы на голове, но они ведь растут.

- На что вы намекаете?

- В тысяча девятьсот шестнадцатом году Карл Шварцшильд теоретически предсказал существование «черных дыр». Они будут открыты. А до этих событий, то есть за шестнадцать лет до Шварцшильда предложена квантовая интерпретация мироздания.

О чем они говорили? Что началось, но протекает медленно? Что-то о явлениях физической природы, что вяло текут, не замечаемые человечеством? Упомянули мироздание, значит, глобальные процессы на планете? Явно они не говорили о войне, о мире, о будущей жизни, что наступит после. Интонация указала военному, что Ершов и Беляков равнодушны к инциденту с немецким снайпером, они плавали в океане иных интересов, но каким-то образом происшествие коснулось случайно этих интересов.

«Странные они», - подумал военный и вновь осмотрелся.

Безликим замечанием он пожелал заглушить беспокойную мысль о том, что товарищ Ершов взял записную книжку немецкого снайпера, и поступок сей выглядел самовольным, а книжка явно содержала секретные сведения. Специальный отдел за номером два? Чем они занимаются, точнее, каков род их деятельности, каков род разведданных интересует отдел?

Военный подошел к пустому книжному шкафу и машинально распахнул дверцы. В шкафу – мертвая серая птица. Она оказалась небольшой, лежала на спине, раскинув крылья, словно даже сейчас продолжала полет.

Среди груды книг, что была рядом, выделялась одна книга – большого размера со странной надписью, кажется, на латыни. «Arcanum».

- Арканум.

- Что?

- Арканум, - повторил солдат, указав на обложку. – Какая-то алхимическая галиматья.

- А что внутри?

Он открыл первую страницу и увидел травяной узор. Это точно напоминало узор, что создан неизвестным художником без использования правил зеркальной или лучевой симметрии. На первый взгляд – это перемолотая слегка подсушенная трава, которую ровным слоем насыпали и прижали стеклом. На второй взгляд рисунок походил на чередование зеленых и черных областей, где черное напоминало азбуку Морзе. Точки. Тире. Пространство между ними заполнено изумрудным цветом, но солдат знал азбуку Морзе и убедился, что это бессмысленный набор. Каждая страница таинственной книги содержала хаос символов, что не повторялся: новый лист – новое случайное послание, не содержащее сведений.

- Ничего внутри.

- Она единственная непонятная книга среди прочих. Остальные – на немецком языке. Смотри, «Фауст» Гете.

- Ладно, осмотрим остальные помещения.

Бойцы прошли в соседнюю комнату, и в то же время Ершов, спускаясь по ступеням вместе с Беляковым, достал тетрадь немецкого солдата, вновь пролистнул, заметил слово на латыни – Arcanum – и быстро вымолвил:

- Надо вернуться.

- Куда?

- На место снайпера. Мы кое-что забыли. Объясню потом.

Ершов обратился к первой странице записей.

<…>

Началось всё дня три назад, но только сегодня я понял это, хотя никакого сегодня в привычном понимании уже не существовало. Всё субъективно. Мир вращался вокруг субъективности моего сознания. Объективно же люди жили и двигались по шкале времени от условного прошлого через настоящее и в день грядущий. Я есть только здесь – в бесконечном «сейчас», которое потеряло смысл. Теперь не знаю, имелось ли личное прошлое, только мое прошлое, или те обрывки воспоминаний не более чем иллюзорность? Откуда они? Я всегда существовал в брошенном здании, и всегда было окно, и моя снайперская винтовка, и сжимал я ее в руках, будто спасительную соломинку, как единственный и однозначный материальный объект зыбкого мира. Мира, сошедшего с ума. Оружие давало надежу на скорый конец. Речь не шла о благополучном исходе, речь шла о любом исходе.