Хозяйка соляных ключей

За три дня я получила молодое тело, долги, сорванное обручение и инспектора с правом закрыть единственный источник дохода.

Теперь к этому добавилась пропажа половины рассола.

Глава 5. Поместье без хозяина

На следующий день я начала с крыши.

Не с соляных ключей, не с долгов и даже не с Освальда, который за завтраком сообщил, что инспектор своими печатями окончательно погубит Ранваль. Крыша господского дома текла над западной галереей, крыша выпарного дома — над рабочей печью. Денег хватало на одну.

До обеда мы с Мартой, Эддой и старшим плотником обошли поместье. Северин уехал проверять дорогу к пристани и оставил двух стражников при архиве. Я не возражала. После вчерашних цифр его недоверие перестало казаться личным качеством и стало частью службы.

Господский дом был большим, холодным и устроенным так, будто прежние поколения боялись оказаться слишком близко друг к другу. В западном крыле стояли шесть гостевых комнат, музыкальная гостиная и зал с выцветшими охотничьими гобеленами. В трёх местах вода прошла под черепицу, намочила балки и оставила на потолке бурые разводы.

— До зимы нужно заменить половину покрытия, — сказал плотник. — Иначе весной придётся менять стропила.

— Сколько?

Он назвал двадцать восемь марок за работу и материал, если использовать хорошую черепицу. Девятнадцать — если перекрыть только повреждённые места деревом и смолой.

Марта тихо уточнила:

— В западном крыле обычно размещали гостей.

— В ближайшие месяцы гости переживут восточное.

— Граф Дорн должен был остановиться здесь после обручения, — добавил Освальд из дверей.

Он присоединился к осмотру без приглашения и шёл за нами с видом человека, который проверяет, насколько плохо новый управляющий обращается с его собственностью.

— Теперь графу придётся найти другую крышу, — сказала я.

— Ты собираешься принимать королевского инспектора в доме с закрытым крылом?

— Если он приехал проверять спальни, я допустила ошибку в документах.

Плотник уставился в пол. Марта сжала губы. Освальд не ответил, но дальше держался ближе, словно хотел лично услышать каждую растрату.

Хозяйственный двор выглядел хуже. В конюшне протекал желоб, зерновой амбар просел на один угол, у тележного сарая не закрывались ворота. Зато кухня, пекарня и колодец были в порядке. Люди поддерживали то, без чего нельзя прожить день, и бросали остальное. Не из лени. Когда денег мало годами, ремонт превращается в выбор между плохим и ещё худшим.

У деревни нас ждали несколько работников. Не толпа благодарных крестьян, а мужчины и женщины, которым четыре месяца недоплачивали. Они стояли у изгороди, не снимая шапок, пока Марта не назвала меня хозяйкой.

Тогда старший мужчина коротко поклонился.

— Нам сказали, вы приняли долги.

— Приняла.

— Значит, выплатите?

— Все сразу — нет.

По лицам прошла одинаковая неподвижность. Не удивление. Именно такого ответа они и ждали от дома Ранваль.

— В кассе шестьдесят три марки, — продолжила я. — Двести десять должны вам. Если отдам всё сегодня, через неделю остановится кухня, не будет дров и нечем будет чинить выпарной дом. Тогда остатка вы не получите никогда.

Женщина в тёмном платке спросила:

— А если оставите деньги себе, получим?

— Не знаю. Поэтому платежи будет записывать госпожа Мор. Сегодня закроем самые старые малые долги и выдадим часть остальным. После осмотра производства я предложу новый договор.

— Когда?

— Через два дня.

— А если не предложите?

— Тогда жалуйтесь инспектору. Он уже здесь и мне не родственник.

Кто-то тихо фыркнул. Не смех, скорее признание, что ответ хотя бы не похож на привычное обещание. Эдда открыла книгу и начала записывать имена и суммы. Первой подошла та самая женщина. Ей задолжали четыре марки за стирку мешков и работу в сушильне. Я выдала две.

Она пересчитала монеты и спросила:

— Остальное когда?

— В договоре будет срок. Пока могу обещать только то, что записано у нотариуса.

— Раньше тоже записывали.

— Поэтому старые книги теперь под печатью.

Она кивнула, но благодарить не стала. И правильно. Я не дарила ей деньги, а возвращала часть заработанного.

К полудню в кассе осталось сорок две марки. Двадцать одну мы распределили между пятнадцатью семьями, начиная с самых старых и малых долгов. Эдда заставила каждого поставить отметку рядом с полученной суммой. Те, кто не умел писать, прижимали к странице палец с чернилами.

— Вы сожгли треть наличных за утро, — заметил Освальд, когда последний работник отошёл.

— Вернула чужое.

— И что теперь будете чинить?

— Выпарной дом.

Мы продолжили обход. У амбара пришлось подпереть угол свежим бревном: если оставить до снега, перекосило бы дверь и зерно пришлось хранить в доме. Колодезный ворот скрипел, но был цел. В пекарне требовалась новая заслонка, зато печь тянула хорошо. На конюшне не хватало двух подков и сухой соломы; лошади выглядели лучше людей, потому что без них Освальд не мог ездить в город.

За деревней стояла заброшенная баня с проваленной трубой. Марта сказала, что прежде ею пользовались и работники промысла, и дворовые, но после смерти моего отца перестали чинить. Я внесла баню в список, хотя денег на неё сейчас не было. На солеварне люди работали с горячим рассолом, золой и мокрой одеждой. Без места, где можно нормально вымыться и согреться, болезни станут ещё одной статьёй расходов — только записывать их будут не в книгах, а на кладбище.

Эдда шла рядом и помечала каждое решение.

— Вы хотите, чтобы расходная ведомость была открыта работникам? — спросила она.

— Основная — да. Пусть видят, сколько пришло, сколько ушло на зарплату, дрова и ремонт. Не личные письма и не материалы проверки, только хозяйственные деньги.

— Дворяне обычно не показывают счета людям.

— В этом поместье дворяне уже показали, что умеют делать без свидетелей. Попробуем иначе.

Она ничего не сказала, но добавила внизу страницы: «копия для доски у конторы». Значит, сочла идею допустимой.

Старый большой дом стоял ниже источника. Издали ещё казалось, что его можно запустить после уборки. Вблизи стало ясно: одна треть крыши просела, у дальней стены потемнели балки, два желоба перекосились. Внутри лежали старые лопаты, корзины и разобранные деревянные настилы. Всё покрывала тонкая соляная пыль.

Плотник поднялся на чердак и вернулся быстро.

— Над рабочей частью можно перекрыть за шестнадцать марок. Если без новой черепицы, доской и смолой. До весны простоит.

— Делайте.

Освальд шагнул ко мне.

— Западное крыло начнёт гнить.

— Закроем двери, снимем ткань, подставим корыта. Весной посмотрим, что осталось.

— Ты публично признаёшь, что в доме нет денег даже на крышу.

Я оглянулась на рабочих, Эдду и плотника. Они и без моего признания видели дом, кассу и книги.

— В доме нет денег даже на крышу, — сказала я громче. — Поэтому сначала будет крыша над людьми и печами. Господские комнаты подождут.

Освальд ушёл раньше, чем плотник назвал срок. Достоинство западного крыла он переживал тяжелее, чем долг рабочим.

После его ухода мы составили первый расходный план. Шестнадцать марок — крыша. Пять — смола, верёвка и крепёж. Семь отвели на еду, четыре — на свечи и масло, пять — на срочный ремонт телеги, ещё пять оставили на непредвиденное. Даже молодое тело понимало, что это не план богатого хозяйства: к вечеру у меня ломило спину, пальцы дрожали от холода, а каждая новая цифра съедала ещё одну возможность.

Закрытие западного крыла тоже требовало работы. Снять шторы, перенести бельё, укрыть мебель, слить воду из умывальных кувшинов, чтобы зимой не лопнули. Марта предложила переселить меня в маленькую комнату рядом с кухонной лестницей: там одна наружная стена и меньше нужно топить. Прежней Лиоре полагалась парадная спальня, хозяйке с сорока двумя марками — помещение, которое можно согреть одной печью.

— Слуги будут говорить, что вас выгнали из собственных комнат, — предупредила Марта.

— Пусть говорят правду целиком: я сама переехала, потому что не собираюсь жечь дрова ради пустого коридора.

Эдда внесла и это решение в ведомость. Публичное признание бедности неприятно только в первый раз. Потом выясняется, что от него не падает потолок. Потолок падает, когда на его ремонт нет денег и все делают вид, будто есть.

Но впервые за четыре года деньги Ранваля пошли туда, где без них действительно останавливалась работа.

— Без мастера чаны всё равно не запустят, — сказал плотник, складывая доски для расчёта. — Торвен Ро ушёл после гибели рабочего. Другого такого здесь нет.

Плотник назвал дом у старой мельничной дороги. Марта уже посылала туда человека утром: передала, что хозяйка просит осмотреть выпарной дом и обсудить возвращение. Ответ вернулся короткий: Торвен больше не работает на Ранваль.

Слово «просит» в таких делах редко помогало. Человек, которому годами не платили и чьи предупреждения игнорировали, имел право не верить новому голосу из господского дома.

К вечеру Торвен всё же появился. Не ради меня — пришёл проверить, не начали ли плотники разбирать опоры у печей. Ему было за пятьдесят, широкоплечий, с обветренным лицом и белой солью в складках старого плаща. Он осмотрел доски, поговорил с плотником и только потом подошёл ко мне.

— Миледи хотела вернуть мастера.

— Хотела сначала понять, что нужно сделать и сколько это стоит.

— Теперь поняли?

— Поняла, что без вас могу только закрыть промысел красиво и по всем правилам.

Он посмотрел на проваленную крышу.

— При прошлом запуске я сказал, что большой чан нельзя топить. Приказчик велел. Барон подтвердил. Чан повело, рассол пошёл на настил. Рабочий не успел уйти.

Торвен говорил спокойно, без жалобы. От этого слова ложились тяжелее.

— У него остался сын, — добавил он. — А в книге написали, что рабочий нарушил порядок.

— Вы подпись поставили?

— Поставил. Что запуск разрешаю. Иначе меня бы сменили другим до вечера.

Он не пытался снять с себя вину. Именно поэтому я поверила.

— Я не буду просить вас забыть это, — сказала я. — Мне нужен осмотр, список опасных мест и условия, при которых вы согласитесь вернуться.

— Моё условие простое. Не вернусь.

— Даже по договору?

— Бумага не удержит кипящий рассол, если хозяин велит топить.

Торвен развернулся и пошёл к дороге.

У края двора он остановился, проверил, как плотники сложили доски, и только после этого ушёл. Даже отказавшись работать, он не мог пройти мимо опасной опоры. Значит, дело для него ещё не умерло. Умерло доверие к дому Ранваль.

Я не остановила его. Пока у него не было ни одной причины считать меня лучше прежних хозяев. Слова такую причину не создавали.

Глава 6. Чан, который нельзя зажигать

На шестой день моего хозяйствования старый приказчик решил, что промыслу срочно требуется подвиг.

К завтраку он прислал записку: крыша над рабочей частью выпарного дома закрыта, желоб промыт, большой чан наполнен водой для пробного нагрева. Если разжечь печь до полудня, к вечеру станет ясно, можно ли начинать работу.

Слово «пробного» выглядело особенно успокаивающе. На прежнем комбинате им тоже любили прикрывать действия, после которых комиссии оставалось только выяснить, кто именно разрешил пробовать.

Я дочитала записку и спросила Марту:

— Кто дал ему право наливать чан?

— Он считает, что остался приказчиком до окончания проверки.

— Считать полезно. Сегодня узнает, что ещё полезнее читать распоряжения.

Эдда была в архиве, Северин вернулся с пристани перед рассветом и спал не больше трёх часов. Будить его ради чужой самодеятельности мне не хотелось. Я надела тёплое платье, короткий плащ и впервые отказалась от помощи Марты на лестнице. Слабость после Нижнего ключа почти прошла, но молодое тело всё ещё обманывало лёгкостью: шагалось быстро, уставало тоже быстро.

У выпарного дома уже дымила растопка.

Плотники закончили временную кровлю над двумя печами. Новые доски светлели рядом со старым почерневшим деревом, щели промазали смолой, с балки свисали свежие верёвки. Внутри стало суше, зато запах сырого камня смешался с дымом и старым рассолом. У большого чана стояли трое работников. Один носил щепу к печи, второй проверял заслонку, третий держал длинный шест.

Приказчик встретил меня у входа. После двух дней ревизии он заметно осунулся, но привычки распоряжаться не потерял.

— Миледи, всё подготовлено. Воду налили только до трети. Никакого риска.

Я спросила, осматривал ли чан Торвен. Приказчик начал с того, что Торвен Ро больше здесь не служит, и лишь после моего повторного вопроса признал: мастера не звали. По его словам, до Торвена на промысле работали другие люди, а значит, особой необходимости в нём не было.

Один из мужчин у печи опустил глаза. Второй отвернулся к заслонке. Никто не спешил подтвердить слова приказчика.

Я подошла ближе. Чан был шире обеденного стола и почти по грудь мне высотой. Медные листы потемнели от времени, по боку тянулись старые швы и заплаты. Под ним чернела устье печи. Огонь пока не горел, но щепа уже лежала на углях, а у стены стояла корзина сухих поленьев.

— Кто проверил опоры?

— Плотники укрепили настил.

— Я спрашиваю о чане.

Приказчик вздохнул, как человек, которому приходится объяснять очевидное ребёнку.

— Миледи, если ждать Торвена, мы потеряем ещё несколько дней. Осенняя ярмарка ждать не будет. Вы сами требовали начать работу.

— Начать работу и начать аварию — разные поручения.

— Чан держал рассол много лет.

— И в прошлый раз рабочего обварило.

В помещении стало тише. Шест в руках мужчины едва слышно стукнул о камень.

Приказчик оглянулся на работников.

— Прошлая беда произошла из-за нарушения порядка. В книге всё записано.

— Книги сейчас под печатью как раз потому, что им нельзя верить без проверки.

Он поджал губы.

— В таком случае вы можете остановить любое дело, сославшись на старые записи.

— Могу. До тех пор, пока не отвечу за последствия своим именем и чужими жизнями.

Я обошла чан. С дальней стороны пол был недавно выметен, но у каменной опоры сохранилась тонкая полоска белой пыли. Одна ножка чана стояла на новой дубовой подкладке, остальные — на старом камне. Подкладка была сухой и светлой, будто её поставили сегодня утром.

— Зачем это?

Мужчина с шестом ответил раньше приказчика:

— Чан качался, миледи.

— Немного, — перебил приказчик. — Дерево выровняло.

Я присела. Между дубом и металлической опорой оставался зазор толщиной с ноготь. Если металл при нагреве поведёт, нагрузка ляжет неравномерно. Я не знала, как устроены местные чаны и насколько расширяется медь, зато прекрасно знала, чем заканчивается оборудование, которое «выровняли» подручным куском дерева.

— Воду слить, — сказала я. — Растопку вынести.

Приказчик побледнел от злости.

Приказчик напомнил, что на слив и повторную подготовку уйдёт весь день. Я согласилась. По его мнению, женщина, принявшая долг в тысячу восемьсот марок, не могла позволить себе терять время из-за деревянного клина.

— Я теряю день не из-за клина. Его уже потерял человек, который налил чан без разрешения мастера.

Один из работников уже потянулся к сливному желобу, но приказчик остановил его жестом.

— Если каждый рабочий станет ждать отдельного приказа хозяйки, промысел не заработает.

— Рабочие будут выполнять распоряжения мастера. Пока мастера нет, опасные работы не начинаются. Сливайте.

Он не двинулся.

В этот момент у входа раздался голос Северина:

— Вы слышали леди Ранваль.

Инспектор стоял в дверях без дорожного плаща, в тёмном сюртуке, застёгнутом не на все пуговицы. Вид у него был такой, будто короткий сон не сделал его добрее, но вернул способность говорить официально.

Приказчик повернулся к нему.

— Промысел находится под проверкой, милорд. Пробный нагрев нужен для описи состояния.

— В моём распоряжении о пробном нагреве ничего нет.

— Но без него невозможно определить исправность.

— Возможно, — ответил Северин. — После осмотра мастером и письменного допуска.

Приказчик понял, что спор закончился. Рабочие открыли слив. Вода пошла по желобу к отстойнику, сначала тонкой струёй, затем сильнее. Я стояла рядом, пока уровень не опустился ниже половины.

На стенке чана проступила тёмная дуга. Не трещина — след старого ремонта, почти скрытый налётом. Я провела пальцами по холодному металлу.

Сначала ничего не произошло. Потом ладонь словно коснулась зимнего окна. Холод вошёл в кончики пальцев и потянулся тонкой линией вдоль шва. Под заплатой что-то было не так: не пустота и не движение, а неверное соотношение, будто одна сторона держала больше, чем должна.

Я отняла руку.

Пальцы онемели, хотя в помещении было тепло от растопки.

— Здесь разбирали шов? — спросила я.

Приказчик посмотрел на место, которого я коснулась.

— Обычная заплата. Ей несколько лет.

— Тогда почему налёт вокруг свежий, а по краю его почти нет?

Северин подошёл ближе, но к металлу не прикоснулся. Провёл ногтем по границе заплаты, осмотрел ладонь.

— Соль снимали недавно.

— Чтобы проверить, — сказал приказчик.

— Кто проверял?

Ответа не последовало.

Я попросила принести молоток с деревянной рукоятью. Один из работников осторожно простучал бок чана. Звук менялся у нижнего края заплаты: выше был звонче, ниже становился глухим. Даже я услышала разницу.

— Разбираем, — решила я.

— Без Торвена никто не снимет лист, — сказал старший работник. — Можно повести весь бок.

— Тогда снимем только обшивку печи и посмотрим снизу.

Приказчик шагнул вперёд.

— Миледи, вы не понимаете устройства.

— Именно поэтому не разрешаю топить.

Северин посмотрел на меня, затем на рабочих.

— Разбор проводить под запись. Ничего не выбрасывать. Госпожа Мор должна присутствовать.

Эдду вызвали из дома. Пока ждали, воду слили полностью, угли вынесли во двор, пол вокруг печи очистили. Потерянный день становился вполне настоящим: люди, которые могли чинить крышу и желоба, разбирали кладку; дрова лежали без дела; запуск отодвигался ещё дальше.

Мне хотелось ускорить работу и одновременно не вмешиваться туда, где я ничего не понимала. Это оказалось труднее, чем командовать. Руководитель легко привыкает считать своей обязанностью каждую минуту чужого труда, особенно когда денег мало. Но после слов Торвена я не имела права повторять старый порядок только в более разумном тоне.

Эдда пришла с книгой и двумя свидетелями. Камни у основания печи снимали по одному. За ними обнаружилась нижняя часть опоры и медный край, которого сверху не было видно.

Повреждение нашли через час.

Старая заплата закрывала длинную трещину, а под ней металл истончился почти вдвое. Ещё хуже было другое: одну из скоб, стягивавших листы, подпилили у самого крепления. Снаружи она держалась. При нагреве могла лопнуть.

Старший работник присвистнул и тут же перекрестился.

— Когда это сделали? — спросил Северин.

— По цвету не скажу, — ответил он. — Но подпил свежий. Соли в нём мало.

Приказчик стоял у стены, слишком прямо держа спину.

— Я ничего об этом не знал.

Северин не стал обвинять его. Попросил Эдду записать слова, велел опечатать снятую скобу и запретил приказчику входить в выпарной дом без сопровождающего.

— Меня отстраняют? — спросил тот.

— От опасных работ — да, — сказала я. — За книги и расчёты ответите отдельно.

— Вы разрушаете управление из-за одного повреждения.

— Управление уже разрушено. Я пока только нахожу обломки.

Он ушёл, не поклонившись. Работники проводили его молча. Никакого торжества не было. Если человек много лет отдавал приказы, его удаление не превращало хозяйство в исправное. Наоборот, оставляло пустое место, которое кто-то должен занять.

К вечеру мы знали следующее: большой чан запускать нельзя; ремонт без опытного мастера опасен; малый дом может работать отдельно, но его производительности не хватит для долгов. Потерянный день обернулся доказательством, что спешка стоила бы гораздо дороже.

Северин задержался у печи, пока Эдда уносила опечатанную скобу.

— Вы заметили след на металле, — сказал он.

— Заметила свежий налёт и неровную опору.

— Сначала вы указали на заплату.

Пальцы всё ещё оставались холодными. Я спрятала руку в складках плаща.

— Она выглядела подозрительно.

Он не стал спорить, но взгляд задержал. Видимо, объяснение его не вполне устроило. Моё — тоже.

— Вчера Торвен отказался возвращаться, — продолжил Северин. — Сегодня вы подтвердили его правоту.

— Подтвердила слишком поздно для погибшего рабочего.

— Но вовремя для тех, кто стоял у печи сегодня.

От него это прозвучало не утешением, а точным итогом.

Я посмотрела на дорогу, уходившую вверх к старой мельнице. До темноты оставалось около часа.

Я попросила заложить телегу. Северин уточнил, действительно ли я собираюсь к Торвену сейчас, до темноты.

— Утром у меня были слова. Теперь есть разобранный чан и подпиленная скоба. Разница существенная.

Северин предложил отправить стражника. Я отказалась. Торвен уже видел достаточно господских посланников, которые привозили чужие обещания. Если я хотела, чтобы он вернулся под мою ответственность, говорить следовало самой.

Через четверть часа телега выехала со двора. Я взяла Эдду, копию протокола и снятую скобу в опечатанном мешке.

День мы потеряли.

Зато впервые промысел остановили не потому, что кончились деньги, люди или рассол, а потому, что человеческая жизнь оказалась важнее срока.

Глава 7. Договор с теми, кому должны

До дома Торвена мы добрались уже в сумерках. Он стоял у старой мельничной дороги, за низким каменным забором. Когда-то стены белили, но известь давно сошла, а на крыше вместо двух сломанных пластин лежали прижатые камнями доски. Во дворе сохли связки трав, под навесом были аккуратно сложены инструменты. Бедность здесь не изображали и не прятали. С ней просто жили, стараясь не дать ей превратиться в разруху.

Торвен вышел прежде, чем телега остановилась.

Он увидел меня, Эдду и опечатанный мешок у ног стражника, но приглашать в дом не стал.

— Я вчера ответил.

— Вчера вы отвечали дому, который снова собирался топить неисправный чан. Сегодня его разобрали.

Эдда протянула копию протокола. Торвен читать умел. Он взял лист, просмотрел запись о трещине, затем о подпиленной скобе. На последних строках пальцы у него сжались сильнее.

Торвен спросил, кто остановил запуск и успели ли разжечь печь. Я ответила, что остановила сама, до огня, хотя из-за этого мы потеряли день.

— День ещё можно потерять.

Он вернул протокол, но взгляд у него изменился. Не потеплел — просто перестал быть закрытым.

Из дома вышел мальчик лет десяти с ведром золы. Худой, в большой шерстяной куртке, рукава подвёрнуты дважды. Он посмотрел на меня без любопытства и высыпал золу у забора.

— Томми, внутрь, — сказал Торвен.

— Мне ещё кур кормить.

— Покорми с заднего двора.

Мальчик ушёл, не поклонившись. Я не обиделась. Его отец погиб на промысле, а дом Ранваль записал покойника виноватым. Хорошие манеры в такой семье не обязаны были распространяться на хозяйку.

— Я приехала не просить вас поверить мне, — сказала я. — Мне нужен мастер, который имеет право остановить печь. Письменное право, не зависящее от моего настроения.

Торвен посмотрел на Эдду и спросил, действительно ли она запишет такое условие. Нотариус ответила, что запишет всё, о чём стороны договорятся.

— Господские договоры обычно хороши до первого пустого кошелька.

— Поэтому сначала поговорим о пустом кошельке. Ранваль должен рабочим сто восемьдесят девять марок. В кассе после утверждённых расходов осталось пять на непредвиденное. Других свободных денег нет.

Торвен коротко сказал, что при таких условиях договора не получится. Я согласилась: если ему нужна вся сумма сегодня, предлагать мне нечего.

Он уже собирался отвернуться, но Эдда раскрыла папку.

— Леди Ранваль предлагает признать долг перед каждым работником отдельно, — сказала она. — С указанием срока, очередности платежей и права взыскания из первой законной выручки.

— Из выручки, которой ещё нет.

— Да, — ответила я. — Поэтому вы рискуете. Я тоже. Если отдам вам землю или источник в залог, хозяйство достанется следующему кредитору и мы вернёмся к тому же месту. Могу предложить другое.

Торвен скрестил руки на груди.

— Говорите.

— Пять марок сегодня идут не мне и не вам. Их делят семьи, у которых до конца недели нет хлеба или топлива. Остальной старый долг не исчезает. Из каждой продажи сначала оплачиваем текущие дрова, перевозку и недельную работу. После этого треть остатка — на старые долги, пока не закроем все сто восемьдесят девять марок. Очередность — от самых ранних задолженностей, ведомость открытая.