Лучшие друзья не целуются

Я сползаю по стене и сажусь на корточки, прижимаясь спиной к стеллажу. Зубы начинают выбивать дробь.

– Эй, Гринёва, ты чего? – луч фонарика мечется, выхватывает моё лицо. – Ты там живая?

Я хочу ответить колкостью, хочу сказать «отвали», но получается только жалкий всхлип.

– Х-холодно…

Артём подходит ближе. Я щурюсь от света. Он садится передо мной на какой-то ящик. Теперь я не вижу его лица, только силуэт за слепящим пятном света.

– Ну ты даёшь, – бормочет он. – Реально дрожишь.

Я слышу шуршание ткани. Молния расстёгивается.

– На, – на мои плечи опускается что-то тяжёлое, тёплое и пахнущее… Им.

Его толстовка. Она огромная, нагретая его телом. Она пахнет дорогим парфюмом – чем-то цитрусовым, с горчинкой, и совсем немного – табаком. Этот запах окутывает меня, создавая кокон безопасности.

– Не надо… – шепчу я, пытаясь сбросить вещь. – Забери. Я не приму от тебя…

– Заткнись и грейся, – обрывает он. Грубо, но в этой грубости нет злости. – Ещё не хватало, чтобы ты тут в ледышку превратилась. Зоя меня тогда точно убьёт.

Я замираю. Тепло его тела, оставшееся в ткани, начинает просачиваться сквозь мою блузку. Дрожь понемногу утихает.

Мы сидим в темноте, в круге света от телефона, который он положил на полку. Тишина больше не звенящая, она какая-то… ватная.

– Почему ты такой? – вопрос вырывается сам собой. Я не планировала это спрашивать.

– Какой? – он опирается локтями на колени. Сейчас он в одной футболке, и я вижу, как напряглись мышцы на его руках. Ему тоже холодно, но он терпит.

– Такой… гад, – я прячу нос в воротник его толстовки.

Артём молчит долго. Я думаю, что он сейчас снова отшутится, скажет про «гололёд головного мозга» или пошлёт меня.

– Не знаю, – его голос звучит тихо. Глухо. Так не говорят короли школы. Так говорят обычные люди.

Я поднимаю глаза. Он смотрит в пол, разглядывая пыльные доски.

– Отец, – продолжает он, будто выдавливая слова через силу. – В первый раз – из-за отца. У нас был уговор. Ещё один залёт в школе – и никакого футбола. Никаких гулянок. Кадетский корпус в другом городе. Он не шутил, Сонь. Он у меня… жёсткий мужик. Когда Зоя начала орать… я просто запаниковал. Ляпнул первое, что пришло в голову, чтобы прикрыть задницу.

Он замолкает. В тишине слышно, как тяжело он дышит.

– Я знаю, что это дерьмовый поступок, – добавляет он, всё так же не глядя на меня. – Я хотел потом подойти. Извиниться. Но как-то… всё завертелось. Ты стала «Снеговиком», все ржали, а я… Я просто плыл по течению. Так проще.

У меня внутри что-то щёлкает. Тонкая струна ненависти, которую я натягивала целый год, вдруг ослабевает. Не рвётся, нет. Я всё ещё помню каждую нашу стычку. Помню рисунок. Но теперь я вижу перед собой не монстра. А просто испуганного пацана.

Это не делает его героем. Но это делает его понятным.

– Ты идиот, Ларин, – говорю я тихо.

– Знаю, – он усмехается, но грустно. – Прости, Гринёва. Правда. За всё это дерьмо.

Я не успеваю ответить.

В замке скрежещет ключ. Дверь распахивается с грохотом, и в подсобку врывается яркий свет коридора, от которого режет глаза.

– Вы чего тут?! – голос школьного сторожа, дяди Вани. – Всё нашли? Зоя Петровна отправила меня дверь открыть…

Мы щуримся, как кроты, которых вытащили на солнце.

Артём вскакивает первым. Протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь, потом на его лицо. Игнорирую руку, встаю сама, придерживая на плечах его толстовку.

Мы вываливаемся в коридор.

– Артём! – навстречу нам несутся Денис и Пашка. Они, видимо, ждали его у выхода из школы.

Денис тормозит, глядя на нас. Его взгляд скользит по Артёму в футболке, потом по мне – закутанной в узнаваемую толстовку с логотипом бренда.

Лицо Дениса расплывается в гадкой ухмылке.

– О-о-о! – тянет он. – Ларин, ты чего, разделся ради Снеговика? Вы что там делали в темноте? Грелись трением? Гринёва, ты смотри, растаешь от страсти!

Я замираю. Рефлекс срабатывает – хочется сжаться. Я начинаю стягивать толстовку, чтобы швырнуть её Артёму и убежать.

Но Артём делает шаг вперёд. Он закрывает меня собой от Дениса.

– Заткнись, Ден, – голос Артёма режет воздух. Холодный, жёсткий, стальной. Тот самый голос, которого я боялась, но сейчас он направлен не на меня.

Улыбка сползает с лица Дениса.

– Тём, ты чё? Я ж пошутил…

– Хреновые у тебя шутки, – Артём смотрит ему прямо в глаза. – Она нормальная девчонка. Ещё раз услышу про Снеговика или какую-то дичь в её адрес – получишь в табло. Я серьёзно.

Повисает тишина. Пашка открывает рот, но не издаёт ни звука. Денис растерянно моргает, переводя взгляд с друга на меня и обратно.

Артём поворачивается ко мне.

– Оставь, – он кивает на толстовку. – На улице минус двадцать. Завтра вернёшь. До завтра, Гринёва, – бросает он и идёт к выходу, толкая плечом офигевшего Дениса.

– Пошли, придурки, – кидает он своей свите.

Я стою посреди коридора, кутаясь в чужую одежду, которая всё ещё хранит его тепло.

Завтра. Он сказал – завтра.

В кармане толстовки что-то шуршит. Я опускаю руку и нащупываю сложенный листок. Разворачиваю дрожащими пальцами.

Одна строчка его почерком: «Жди во дворе после последнего урока».

Глава 3

Три года назад. 11-й класс

Декабрь в одиннадцатом классе ощущается как финишная прямая, на которой внезапно выключили свет и разлили масло. Школа гудит, словно потревоженный улей: подготовка к Зимнему балу превратилась в национальную идею, а запах мандариновой кожуры и дешёвых блёсток пропитал даже стены кабинета физики.

Я стою у окна в коридоре, прижимаясь лбом к холодному стеклу. На мне всё тот же белый свитер – мой верный кокон, ставший за этот год легендой школы. Но теперь никто не смеет называть меня «Снеговиком» в лицо. По крайней мере, если в радиусе десяти метров находится Артём Ларин.

Прошёл ровно год с того дня, как мы оказались заперты в пыльном архиве. Один год – это триста шестьдесят пять дней, за которые мой личный «сорт катастрофы» превратился в моего лучшего друга. Мы теперь «не разлей вода», и это до сих пор шокирует учителей и заставляет Дениса с Пашкой недоумённо чесать затылки.

Мы лучшие друзья.

Просто друзья.

Я повторяю это себе как мантру каждое утро, когда вижу его улыбку с той самой ямочкой на щеке.

– Гринёва, ты опять впадаешь в анабиоз? – знакомый голос с хрипотцой раздаётся прямо над ухом.

Я не оборачиваюсь. Я и так знаю, что он сейчас сделает.

Артём облокачивается на подоконник рядом, обдавая меня запахом морозного воздуха и парфюма – цитрусового, с горчинкой, которую я научилась узнавать из тысячи.

– Смотрю на Стаса, – честно отвечаю я, кивнув во двор. – Он сегодня в красной куртке. Как маяк.

Стас из «Б» класса – моя попытка «выбить клин клином». Он симпатичный, играет на гитаре и, что самое важное, он не Артём Ларин. Рядом с ним моё сердце не пытается пробить рёбра и не устраивает чечётку.

– Маяк для идиотов? – едко отзывается Артём. – У него же на лице написано: «Я не умею читать ничего сложнее инструкции к освежителю воздух в туалете». Соня, у тебя катастрофически падает планка.

– Тебя не спросила, – я, наконец, поворачиваюсь к нему, вскидывая подбородок. – Он нормальный. И он, в отличие от некоторых, не закидывает людей снежками просто потому, что у него плохое настроение.

Артём щурится, и в его глазах вспыхивает опасный огонёк, который я видела уже много раз.

– Идём, – он резко хватает меня за локоть и тянет к выходу. – Покажем твоему маяку, что такое настоящий адреналин.

Мы вываливаемся во двор. Холодный воздух тут же кусает за щёки, но мне тепло в этой суматохе.

Стас стоит у ворот в компании друзей. Он выглядит как картинка – идеальный, правильный и бесконечно умный.

– Сонь, смотри, – шепчет Артём, и в его голосе я слышу предвкушение катастрофы.

Всё происходит за секунды. Артём сгребает снег, на ходу формируя плотный снаряд, и с идеальной точностью запускает его в сторону компании «Б» класса. Снежок разбивается прямо о плечо Стаса, обсыпая его красную куртку белым крошевом.

– Эй, Ларин! Ты чего творишь?! – выкрикивает Стас, отряхиваясь.

– Координация страдает, Стасик? – хохочет Артём, не останавливаясь. – Смотри под ноги, а то рассыплешься!

Он продолжает атаку, превращая всё в шумную, агрессивную свалку. Друзья Стаса пытаются отбиваться, но Артём выше, быстрее и злее. Стас, бросив на меня короткий, полный недоумения взгляд, ретируется вместе со своей компанией. Мой шанс на приглашение на бал растворяется в морозном воздухе быстрее, чем пар от дыхания.

– Ты идиот! – я кричу это Артёму в лицо, когда мы остаёмся одни на заснеженном стадионе. – Ты всё испортил! Ты сам ни с кем не встречаешься и мне не даёшь!

Слёзы обиды обжигают глаза. Я злюсь на него, на себя, на декабрь. Артём стоит напротив, тяжело дыша. На его волосах тает снег, а лицо кажется непривычно серьёзным.

– Он тебе не нужен, Сонь, – тихо говорит он.

– А кто нужен? Ты? – я выпаливаю это раньше, чем успеваю подумать.

Повисает тишина, такая плотная, что её можно резать ножом. Мы стоим друг против друга, и между нами искрит что-то невидимое и пугающее.

– Пошли, – он берёт меня за руку. – Ты замёрзла.

Мы идём в кафе у школы – место, которое стало нашим убежищем. Там пахнет булочками с корицей и имбирным чаем. Садимся за шаткий столик в углу. Я дую на ладони, пытаясь унять дрожь, а Артём молча пододвигает ко мне чашку горячего какао.

– Прости, – наконец произносит он, глядя в окно. – Я просто не выношу, когда ты смотришь на таких, как он.

– Нам нужно что-то с этим делать, Артём, – я вздыхаю, чувствуя, как злость сменяется усталостью. – Скоро бал. Все будут парами. Мы будем выглядеть как два неудачника, которые застряли в детстве.

Я криво усмехаюсь и, чтобы разрядить обстановку, ляпаю первое, что приходит в голову:

– Слушай, а давай заключим пакт? Если до бала мы оба не найдём пары, то спасём друг друга от тоски и пойдём на этот дурацкий праздник вместе. Как два почётных Снеговика.

Я жду, что он сейчас рассмеётся или отшутится про «гололёд головного мозга». Но Артём замирает. Он медленно переводит взгляд на меня, и в глубине его зрачков я вижу что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

– Давай, – говорит он серьёзно, без тени улыбки. – По рукам.

– Но я пошутила…

– А я – нет.

Мы соприкасаемся ладонями прямо над столом. Его пальцы тёплые, кожа к коже. В этот момент я чувствую странное облегчение, смешанное с ужасом. Я только что официально узаконила нашу близость, которая пугает меня до смерти.

Колокольчик над дверью требовательно звякает, впуская в кафе порцию морозного пара. В помещение вваливается шумная компания. В центре – Наташа, «Королева» местного разлива, чья популярность в нашей школе граничит с культом.

Она направляется прямо к нашему столику. Я инстинктивно вжимаюсь в шарф. Наташа игнорирует меня так виртуозно, будто я – предмет мебели, и кладёт руку на плечо Артёма.

– Ларин, вот ты где! – её голос звучит сладко. – Мне срочно нужна твоя помощь с организацией вечеринки. Ты же главный по футболистам, а нам нужны крепкие руки таскать аппаратуру. Не откажешь?

Артём не убирает её руку. Он смотрит на неё, потом на меня, и я вижу, как на его лице появляется ленивая ухмылка.

– Ну, раз королева просит… – тянет он.

Наташа наклоняется к самому его уху и что-то шепчет. Я не слышу слов, но вижу, как Артём улыбается. Не мне. Ей.

– Договорились, – говорит он.

Внутри меня что-то обрывается.

Глава 4

Декабрь – это ловушка. Он расставляет капканы из гирлянд, маскирует ямы мишурой и оглушает звоном колокольчиков, чтобы ты потеряла бдительность.

Я стою на крыльце школы и чувствую, как морозный воздух заползает под воротник. Ветер швыряет в лицо колючую снежную крупу, но мне всё равно. Внутри меня бушует пожар, от которого плавится лёд, но легче не становится. Только больнее.

Перед глазами всё ещё стоит картинка из кафе: рука Наташи на его плече, ленивая ухмылка, предательское «Договорились».

Пора признать – Артём мне нравится.

Но я никому об этом не скажу.