Рейд. ОАЗИСЫ книга 6 МЕТЕМПСИХОЗ

- Что из Трибунала, – отвечает Дима. – Сказали, что ищут тебя за убийства.

- Обещали чего-нибудь? – уточняет Андрей Николаевич.

- Технику, патроны, деньги, - это сообщает Миша-Пистолет. – А ещё сказали, что будут с нами дружить.

- Дружить? – переспрашивает бывший уполномоченный. «Это что-то новенькое».

- Да, сказали, что хороший атаман должен иметь друзей в Трибунале, с друзьями ему будет лучше, – отвечает Пистолет.

- Ты не волнуйся, - тут снова заговорил атаман. – Ты друг Лёвы Василька. Друг Еремея. Ты забрал сыновей Самары. Ты друг нашего куреня, ты степной, а они – городские. Они никто.

Впрочем, в том, что эти люди его не отдадут, он был уверен. Ведь он для них почти родственник. Спасибо Самаре. И Андрей Николаевич, вздохнув, так как его сейчас стало подташнивать, сообщает им:

- Ниже по течению… километров сорок-сорок пять... на том берегу есть русло высохшей реки.

- Знаем, – коротко констатирует Миша.

- Там, метрах в ста от берега, я оставил грузовик, – продолжает бывший уполномоченный. – Хороший грузовик. Почти новый. Заберите его себе.

- На той стороне реки… - произносит атаман, как бы размышляя.

- На той стороне реки много даргов, – напоминает Миша-Пистолет.

- Нет… - уверяет его Горохов. - Там всё в норах шершней… Я ехал… почти спокойно. Видел следы людоедов… всего пару раз…

- Грузовик пустой? – уточняет атаман.

- Полный… - рассказывает Андрей Николаевич. - Снаряжение, оружие, патроны, топливо, провиант, аккумуляторы… Там всё самое лучшее, я себе подбирал… Забирайте машину.

- Машину нам отдаёшь? – уточняет атаман Дима.

- Машину… и всё, что в ней… вам отдаю.

- Завтра съезжу туда, – кажется, Миша-Пистолет заинтригован его предложением. – Погляжу, что там.

- А что себе взамен хочешь? – спрашивает атаман.

- Как отлежусь… - он несколько секунд думает, – отвезёте меня туда, куда скажу.

- Договорились, – заканчивает разговор атаман.

Горохов не сомневается, что они уже завтра будут на той стороне реки.

Казаки уходят, и снова в палатке появляются женщины. Они перекладывают Горохова на другое место и меняют войлок на полу, женщины говорят меж собой тихо, делают всё быстро. А потом та, что кормила его, и говорит:

- Сейчас заложим тебе мазь в глаза, потом тебе нужно ещё поесть, а после выпьешь отвар, – он и не собирался ей возражать, но она убеждает его: – Так Кристина сказала.

«Кристина так сказала… Как бы ещё всё это съесть, выпить, а потом удержать в себе с такой тошнотой».

Ему остаётся только крепиться.

Глава 11

Этот отвар из жёлтой травы… Она что-то в него добавляет. Андрей Николаевич не помнит, чтобы в детстве такой отвар, что варила ему мать, так отключал его. И отключал надолго. Когда бывший оперуполномоченный очнулся, он почувствовал запах дыма. И запах еды. В степи, если нужно что-то варить или жарить, это делают с утра.

Бывший оперуполномоченный откашливается, и прежде чем он заканчивает кашлять, в руку ему вкладывают тряпку, чтобы он мог сплюнуть кровь со слюной.

- Река, это ты? – спрашивает он потом.

- Да, это я…

- Спасибо тебе.

Но она не отвечает. За такую помощь благодарить у них не принято, как, например, за воду или бензин в степи. Вот она и не ответила ему. Дескать: за что спасибо-то? И женщина продолжает:

- Болит что у тебя? Баба Кристина наказала спросить, что болит.

Он прислушивается к себе… Кажется, боли утихают… Кроме боли в глазах. Его сейчас даже не тошнит. Почти…

- Мне нужно… - он не стал договаривать, она и так всё поняла:

- Сейчас принесу.

А принеся ему посудину для нужды, сказала:

- Сначала тебя помою, потом будем есть, варево уже сварилось. Или ты ещё что-нибудь хочешь. Паштет? Или, может, тебе яиц термита с лепёшкой сделать?

- Потом помоешь… пока… давай варево, – оно ему понравилось. И Андрей Николаевич был рад, что у него появились предпочтения, а значит, хоть какой-то аппетит. Когда она принесла посуду с едой, он сразу почувствовал это… И сказал, протягивая руку:

- Дай мне чашку… Я сам поем.

Река подаёт ему посуду:

- Вот… Вот. Бери!

Но он не удерживает полную чашку и едва не расплескивает содержимое. У него, как у инвалида или старика, рука ходит ходуном… Женщина молча забирает у него похлёбку и дальше кормит его как в прошлый раз, умело, аккуратно. Все её движения спокойны, она как будто знает, когда поднести чашку, а когда убрать её и вытереть лицо, а он чувствует, как у него в мышцах потихоньку утихает боль, она уже не такая резкая, как была день или два назад. Даже голова почти не болела… если, конечно, лежать и не шевелиться. В общем, исключив кашель с кровью и боль в глазах, можно было сказать, что ему становилось лучше.

Когда с приёмом пищи было закончено, Река принесла таз с тряпкой и стала его тщательно вымывать – и вдруг остановилась… А потом спросила:

- Ты забрал сыновей Самары, где они теперь?

- Они с моей женой, - чуть подумав, ответил бывший оперуполномоченный.

- Жена твоя… одна осталась в городе? – не то чтобы она говорила это с упрёком, но что-то вроде сомнения или беспокойства в её тоне, конечно, было. Но волновалась она не за его жену.

- Одна, она беременна. Парни ей помогут, пока меня не будет, – объясняет ей Горохов.

- Одной без куреня и без мужа плохо… - для степняков это было равносильно смерти. – Есть у неё кто ещё? Братья, сёстры?

- Нет, – коротко отвечает Андрей Николаевич.

- Э-э-э… - с сожалением тянет Река. - А если ты… - она снова принялась его мыть, – если ты не вернёшься к ним? Кто её возьмёт с тремя детьми? В городе вдовы с детьми, говорят, никому не нужны.

- Она красивая. Найдёт кого-нибудь… – отвечает ей Андрей Николаевич. – А ещё я ей оставил много денег. Ей не нужно будет работать до старости. А парни – они толковые… Вырастут – не пропадут.

Больше ни о чём она его не спрашивала, доделала своё дело и после дала целую чашку противного отвара жёлтой травы. Горохов выпил его не без усилия. А потом быстро уснул.

***

- Инженер?! Спишь-не спишь? – это был шепелявый. Он заглянул в палатку, но не вошёл, присел у входа. Сидит курит. Запах дыма дешёвого табака сразу напомнил Андрею Николаевичу, что он не курил уже очень давно.

- Не сплю, - отвечает бывший оперуполномоченный, а сам прислушивается к своим ощущениям. И ему кажется, если не делать резких движений, то и сильной боли уже нет. Даже глаза уже ломит не так, как день назад.

- Бабка Кристина сказала, что ты уже получше.

«Получше?».

Он открывает глаза и едва различает контуры человека, с которым разговаривает. По сути, глаз у него больше нет. И руки… А так – да, кажется, ему стало полегче. Но скулить перед казаком он не собирается.

- Мне уже лучше. А как тебя звать? Я помню твой голос, а имени не помню, - говорит Горохов и проводит рукой по заросшему щетиной лицу. Мышцы в руке сразу отдают болью. Ещё и дельта над ключицей побаливает.

- Так, конечно, ты меня помнить должен, Еремей я, - отвечает ему казак, выпуская дым.

- Еремей, - повторяет Горохов. И теперь понимает, почему его собеседник шепелявит. Он давно не молод. Скорее всего, у старика губы зарастают желваками проказы.

- Ага… Хорошо тогда, - продолжает шепелявый. – Я пришёл сказать, что Пистолет с молодыми ездил смотреть твой грузовик. Привёз кучу всего хорошего. Да… Много привезли вещей. И сказали, что грузовик тоже хороший.

- Он и грузовик перевёз?

- Э-э… На чём? – отвечает гость. – Нет, они взяли то, что на наших лодках можно было перевезти. А вот атаман, так он поехал в Полазну говорить с капитанами… Найдёт большую лодку, сразу заберём грузовик. Пистолет говорит, там место удобное.

Горохов поднимается, с него падает тонкое полотно… боль в мышцах, особенно в грудных и в голенях, вполне себе ощутимая.

- О-о! – тянет Еремей вдруг. – Вон как тебя прижало…

- Чего? – не понимает Андрей Николаевич.

- У тебя плечи чёрные, - продолжает казак. - Это от рюкзака небось.

«Чёрные».

Андрей Николаевич трогает рукой свои мышцы вокруг ключиц. Под препаратами он ничего не ощущал, зато теперь прикосновения болезненны.

- Сколько же ты шёл? – интересуется казак. – Ты же шёл от реки?

- Да, от реки, - Горохов не хочет говорить, где именно он высадился с лодки на берег. Конечно, его следы давно замело, но всё равно…

- Значится, до первых наших снастей, где мы тебя сыскали… - тут Андрей Николаевич слышит, как чиркает зажигалка, Еремей закуривает новую сигаретку и подсчитывает: – Километров сорок ты прошагал. Ага, сорок это по прямкам… А по барханам ещё набавим верст десять… Пятьдесят вёрст. Никак не меньше. И сколько же ты шёл, где спал?

- Нигде не спал, - отвечает бывший уполномоченный, продолжая ощупывать свои мышцы.

- Так и шёл, не останавливаясь? – уточняет Еремей.

- Думал, что если лягу и засну – уже не встану, – говорит Андрей Николаевич.

- Силён… Силён ты, инженер, – продолжает курить Еремей. – Я это ещё в тот, в первый раз про тебя понял.

- Повезло просто, - размышляет Горохов.

- М-м, - понимает казак, - ну да, ну да… Там тебе Река хорошей еды приготовила… Ты, это, кушай, кушай, поправляйся… Атаман вернётся, мы с тобой обо всём поговорим ещё.

- Хорошо.

- Слушай… - Еремей, кажется, докурил.

- Ну? – Горохов почему-то подумал, что знает, о чём сейчас спросит его старый казак. Подумал – и не ошибся.

- Пистолет сказал, что там, возле грузовика, чьи-то кости… Свежие ещё, мотылёк их не до конца обглодал. Может, ты знаешь, чьи это?

- Может, и знаю, - отвечает Андрей Николаевич, и сколько казак ни сидит рядом, ожидая продолжения, так больше ничего и не произносит.

- Угу, - наконец заканчивает Еремей, но прежде чем уйти, вдруг вспоминает: - Да, ты это, если что… Река, она не замужем… - тут он, видно, взглянул на глаза Андрея Николаевича и, поняв что-то, стал описывать казачку: - Она женщина красивая. Да… Ладная вся… Не старая ещё, лицо без проказы… почти… Так что… если что… она не против будет.

- Мне пока…- Горохов делает паузу, – пока не до этого.

«Видно, старый дурень не знает, что у меня, ко всему прочему, ещё и грибок. Иначе такую хорошую Реку мне бы не подсовывал, пожалел бы бабу».

- А, ну да, ну да… Понимаю… Но это я тебе так, на всякий случай. Вдруг там что… Она ведь тут, с тобой, спит… А рядом спать всегда приятнее…

- Я понял. Буду иметь в виду, - отвечает бывший оперуполномоченный.

Пришла Река и говорила с какой-то ещё женщиной у входа в палатку, и тогда Еремей ушёл. А женщина вошла вскоре и сказала:

- Сейчас помою тебя опять и будем есть. А потом придёт Кристина, говорить с тобой хочет.

Она протягивает ему, как и в прошлый раз, посудину, заменявшую медицинскую «утку», но Андрей Николаевич говорит ей:

- Не нужно… Я хочу встать… Выйти хочу.

- Встать? – женщина сомневается.

- Да, – настаивает он. – Помоги мне.

Она соглашается. Да, мышцы почти не болели, если не шевелиться; теперь же заболели и спина, и поясница, и ноги: колени и мышцы вдоль голеней. Но он всё равно встал. Река помогала ему, а когда он уже поднялся, повязала ему лёгкое покрывало вокруг талии. И Андрей Николаевич сделал первые шаги, которые, естественно, только усилили боль в ногах. Он покачнулся, и если бы не женщина, возможно, упал бы. Но Река удержала его и повела к выходу. Он не просто хотел справить нужду на улице. Бывший уполномоченный собирался выяснить границы своей дееспособности. Честно говоря, в глубине души Горохов надеялся, что это только в полутёмной палатке он так плохо видит, а на свету его зрение улучшится.

Это было глупо. Конечно, нелепые надежды не оправдывались. Может, солнце и прибавило ему немного зрения, но незначительно. Бывший уполномоченный несколько секунд стоял, поддерживаемый под руку Рекой, стараясь фокусировать взгляд, переводя его со света на тёмные объекты. И, к своему разочарованию, понял, что почти ничего не может разобрать, кроме контуров и теней. Да и то только тех, что были рядом.

«Если кто встанет метрах в десяти от меня, между мной и солнцем… Ну, тогда… возможно… я попаду в него…».

У него от солнца начинают гореть плечи. А потом и спина… И это странно: судя по всему, солнце ещё не высоко. А он не из тех людей, кто быстро сгорал под солнечными лучами. Но сейчас его не это беспокоит, его волнуют глаза.

Вокруг них стали собираться люди, и не только дети; он слышал, как переговаривались женщины невдалеке. Андрей Николаевич бросал взгляд своих почти не видящих глаз в сторону этих женщин, прикидывал расстояние и думал, попадёт ли в подобные цели из револьвера… Если цель стояла на фоне чего-то тёмного… он не мог разобрать её контуры.

«Всё… Глазам конец».

- Ну что, пойдём мыться? – спросила у него Река через некоторое время.

- Да, - невесело отвечал ей бывший оперуполномоченный. – Пошли.

Боль в мышцах, проблемы с бывшими коллегами, потеря всего его прошлого мира и даже грибок так не опустошали его, как ощущение пришедшей слепоты. Слепоты, а значит, полной недееспособности.

В его детстве, в молодости такие, как он, то есть люди, становившиеся обузой для своей общины, уходили в степь без воды. Сами. Немощных стариков и неполноценных детей тихонько убивали «хозяйки смерти», старухи, что сами ещё могли приносить людям хоть какую-то пользу. Обычно они давали немощному «полезный» настой на корнях лимонника. И несчастный почти без мучений умирал.

Но это было… тридцать, двадцать лет назад, с тех пор многое изменилось. И бывший оперуполномоченный готов был ещё немного побороться:

«С настоем лимонника я пока повременю!».

Глава 12

Пришла баба Кристина, она ещё ничего не сказала, только села рядом, а он сразу узнал её по запаху табака. Старуха стала трогать его… Её шершавые пальцы прикасались к больным местам, к плечам, к лицу… Она, кажется, не осматривала его, а ощупывала… И даже надавливала. Эти её прикосновения причиняли ему боль, но Андрей Николаевич не издавал ни звука. И тогда Кристина спросила:

- Узнал меня по рукам?

- По запаху… - отвечает ей Андрей Николаевич, - ещё до того, как ты прикоснулась. Табак твой… хорошо пахнет.

- Да, а ещё он забивает запах стариков. Я, когда была молодой, я не любила, как пахнет старость, даже в палатки к тем, кто пережил пятьдесят вёсен, не заходила, – она продолжает к нему прикасаться, словно поглаживает. - Думала, что там воняет смертью…

Горохов вспомнил, что люди степи после пятидесяти, как правило, все уже поражены проказой, а у проказы свой, кисло-сладкий, запах, похожий на запах разложения. Но сейчас его больше интересует он сам, а не какие-то больные старики. В общем-то, ему было и так всё ясно, но нужно было мнение человека, который хоть что-то понимает в болезнях, и он задаёт главный вопрос:

- Что с моими глазами?

- М-м… - Кристина отвечает не сразу. Она ещё и вздыхает по-старчески. И уже от этой её неторопливости его представление о своём зрении лишь укрепляется. И Кристина наконец произносит:

- Сгорели твои глаза… Кожа, она облезла и вырастает снова, а вот глаза… они… они у тебя белые…

«Белые… Она имеет в виду радужку, разумеется».

Андрей Николаевич не думал, что всё так плохо, ведь свет он пока ещё отличал от темноты…

- Ну ладно… Ты скажи, как ты себя чувствуешь? Не болит ли нутро? Может, что беспокоит?

«Нутро…».

Его в самом деле донимала сейчас не столько боль, сколько…

- Тошнота не отпускает.

- Тошнота, - повторяет старуха, - М-м-м… У меня есть одно снадобье, я даю его беременным, когда она совсем их изводит, снадобье иной раз им помогает. Реке скажу, будет тебе давать помаленьку.

- Было бы неплохо, – и тут он вспоминает: - А что там у меня с кожей?

- Так ты, что, не чувствуешь? Она же у тебя с лица слезла… - отвечает ему старуха. - Уже новая растёт… Красная…

Андрей Николаевич удивляется и проводит рукой по лицу, начинает ощупывать лоб, щёки, но щёки заросли щетиной, а вот лоб… Он действительно весь в отмирающей коже, в мёртвом эпидермисе, под которым сразу нащупывается свежая, гладкая дерма. Даже на ушах он чувствует шелуху, которая легко отслаивается от тканей.

Но всё дело в том, что всё это проходило для него… почти безболезненно.

«Это же последствия ожогов! Ну а чего ещё? Но раз так, почему я не чувствовал боли? Неужели… из-за обезболивающих?».

Нет, он не знал ответа на эти вопросы.

- А ты, что, не чуял, что с тебя кожа слазит? – спрашивает тут его бабка Кристина.

- Нет, - коротко отвечает он. – И что, везде так? По всему телу?

- Везде, по всему телу, - продолжает знахарка. И Горохов снова чувствует её прикосновения, она проводит по его руке, по левому боку, по животу, - а я тебя трогаю, трогаю, ты должен боль чуять, а ты не чуешь, я уже думала, что ты такой крепкий, что вида не подаёшь… Я уже у Реки спрашивала: моет она тебя? А она говорит: мою. Я спрашиваю: шкура с него слазит? Она говорит: слазит. Я спрашиваю: а он терпит? И она говорит, что звука не издал. Вот я пришла поглядеть…

Андрей Николаевич ничего на это не отвечает, но старуха продолжает:

- Скажи мне, что с тобой было, где с тобой это приключилось. То не бабье любопытство, ты поверь мне, старой, просто думаю, как тебе помочь… А как я могу помочь, если не знаю, что с тобой?

- Я сам не знаю, - после долгой паузы отвечает он ей.

- Ну, не знаешь, так не знаешь… - Горохову кажется, что она немного разочарована, а старуха щёлкает зажигалкой, и в палатке становится так тихо, что он слышит, как потрескивает табак в раскуриваемой трубке.

- У тебя есть деньги? – наконец произносит она.

- Сколько тебе надо? – интересуется бывший оперуполномоченный.

- Мне? – старуха подумала немного. – Если хочешь дать мне, то дай… десять рублей, я куплю лекарств для нашего коша, но я спросила про другие деньги, про деньги для тебя. Сейчас можно найти врачей, которые отрастят тебе новую руку и сделают новые глаза.

Андрей Николаевич только и сказал ей:

- Может, найду…

- Найдёшь, - уверенно произносит она, - раз ты отдаёшь нам целый грузовик со всякими дорогими вещами, значит, у тебя есть ещё больше. Ты ведь мог его нам не отдавать, Пистолет говорит, что ты грузовик хорошо спрятал, его никто бы не нашёл до самых дождей. Но ты отдал…

- К чему ты клонишь? – не понимал Андрей Николаевич.

- К тому, - она делает несколько затяжек, и он чувствует, что их обоих окутывает облако табачного дыма, - чтобы ты не грустил, ты хороший человек, честный, хотя и опасный, мы тебя не бросим.

Он знал об этом, он на это надеялся ещё там, у блока пришлых, когда только приходил в себя после того, как Оглы помог ему сесть в грузовик.

- А глаза ты себе сделаешь новые, - продолжает Кристина и потом заканчивает: - Я позову Реку и сниму повязку с твоей культи, а то Река говорит, что она у тебя уже воняет, боюсь, как бы не загнила, как бы жар не начался… - его лба снова касается грубая рука старухи, - а жар нам сейчас совсем не нужен.

Насчёт повязки решение старухи было правильным: биогель, конечно, схватил и запечатал сосуды и всю рану в общем, но контролировать восстановление тканей он не мог. Новая кожа нарастала неравномерно, мышцы, связки и кость всё ещё торчали из руки. После того как Река покормила его, пришёл один молодой парень и ещё одна женщина. Ему сделали укол в плечо над обрубком, а когда всё плечо перестало что-то чувствовать, начали спиливать лишнюю кость, потом натянули кожу на культю, зашили её. При этом он не спал и не терял сознания, он слышал их разговоры и чувствовал прикосновения, но боли бывший оперуполномоченный не испытывал. После операции ему сделали ещё один укол и снова принесли целую чашку отвара жёлтой травы.

***

Река его омыла, сделала укол – старуха прописала ему антибиотики – и прежде чем выйти из палатки за едой, сказала:

- Атаман спрашивал меня, когда можно с тобой поговорить, я сказала, что после еды… Будешь говорить с ним?

- Да, - честно говоря, Андрей Николаевич уже и сам подумывал об этом. Разлёживаться тут дальше он не хотел, а после обработки культи он стал вставать и даже выходить по нужде, выход из палатки он мог ещё различать. В принципе, чувствовал он себя уже получше, даже глаза у него почти не болели, видно, болеть там уже было нечему, ну а головная боль и не проходившие приступы тошноты – так к этому он уже стал привыкать. – Позови его, только дай мне одеться… Хотя бы штаны.

- Они тут, - женщина вернулась и положила перед ним стопку его одежды, - вот… Помочь тебе?

- Нет, – он нащупал своё галифе и не без усилий надел его. Этого хватило; рубаху надевать не стал – последнее время грудь, живот и спина у него чесались, и он боялся, что ткань будет вызывать лишнее раздражение.

Атаман Когтев пришёл не один, с ним были Миша-Пистолет и шепелявый Еремей.

- Ну, как ты? – сразу поинтересовался атаман.

- Спасибо вашим женщинам, - отвечал Горохов. – Уже могу ходить.

- Да, у нас хорошие женщины, – соглашаются казаки. А Пистолет продолжает: – Такой, как наша Кристина, ни в одном другом коше нет. Она настоящий врач, как в городе.

- Да, да, - соглашаются с ним другие казаки. – Нет такой ни у кого.

А потом атаман сообщает ему:

- Мы переправили грузовик на этот берег. Жулики-лодочники с нас содрали немалую деньгу…

- Такие барыги, уроды… - добавляет Миша-Пистолет. – Работы у них было на три часа… А взяли с нас двадцатку…

- Э-э… машина того стоила… - шепелявит Еремей.

- Машина стоила, стоила… - соглашаются с ним товарищи, - хорошая машина, нашему грузовику уже пятнадцать лет, весь варенный-переваренный, а этот почти новый…

И весь этот разговор был обычной, беззаботной болтовнёй благодарности, которая потихонечку перерастает в выпивку… так как женщины уже позвякивали посудой, расставляя еду перед мужчинами…

И тут вся благостность этого общения для Андрея Николаевича заканчивается, едва он слышит от атамана Димы:

- Лева Ходи-Нога желает тебе удачи.

- Что? – у Горохова холодеет спина, и это не из-за кондиционера. – Ты же говорил, он в ванной лежит.

- Всё, его достали оттуда, – радостно сообщает Пистолет.

- Так он же… вы говорили, в Губахе? – вспоминает бывший оперуполномоченный. – Из вас кто-то в Губахе был?

И тут атаман сообщает ему:

- Да нет… Это я когда в Полазне был, когда лодку для грузовика искал, я звонил в Губаху, узнать о его здоровье, ну вот… А он уже, оказывается, может говорить, ну я и сказал ему, что ты у нас…