Имя Бога

Светлана Качалова

Имя Бога

ИМЯ БОГА

Памяти того, кто учил не бояться.

Пролог

15 декабря, пятнадцать лет назад

Снег падал уже третий день, и город стал белым и глухим, как вата. Вера сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как фонарь на углу раскачивается от ветра. В комнате пахло мятой — мама заварила чай и ушла спать, не дождавшись.

Она открыла дневник на последней странице. Ручка, старая, с латунным пером, скрипнула, оставляя кривой рисунок: циркуль и наугольник. Она старалась, чтобы линии были ровными, но рука дрожала — не от холода, а от предчувствия.

Под рисунком она вывела: «Братство». И ниже, мелко: «Брат учил меня не бояться».

Она не знала, кто этот брат. Он пришёл в их город полгода назад — невысокий, седой, с тяжёлым взглядом. Он говорил о символах, которые откроют ей чистоту. Он не обещал счастья. Он обещал свет.

Она отложила ручку и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Там, за окном, падал снег. Завтра она наденет белое. Завтра она станет чистой.

Она не знала, что умрёт. Но даже если бы знала — она бы не отступила.

Потому что брат сказал: страх — это просто тишина. А тишина — это ещё не конец.

Она закрыла дневник. Снег всё шёл.

Часть 1. Ученик. Тьма

Глава 1. Труп у колонны

Царское Село, Екатерининский парк, 21 декабря

Тело нашли за пять минут до рассвета.

Снег перестал идти только к утру, и теперь парк лежал в той особенной, глухой тишине, какая бывает лишь в самые короткие дни года. Фонари ещё горели, и жёлтый свет лежал на снегу островами — неровными, с размытыми краями.

Лейтенант Поляков, вызвавший Ремезова, стоял у Камероновой галереи и курил, хотя курить на месте происшествия запрещалось. Дым смешивался с паром от его дыхания. Когда он увидел Ремезова, то просто махнул рукой в сторону колоннады — и Ремезов заметил на его безымянном пальце тусклое серебряное кольцо, которого раньше не видел. Поляков никогда не говорил о семье.

— Там. Лучше сам.

Ремезов прошёл мимо него, стараясь не дышать глубоко. Морозный воздух помогал — холод обжигал ноздри, сужал сосуды, замедлял пульс, — но ненадолго. Он знал, что через минуту-другую сердце снова напомнит о себе.

Тело сидело у одной из колонн, привалившись к ней спиной. Мужчина лет пятидесяти, в тёмном пальто, распахнутом на груди. Под пальто — белый фартук. Запон. Из тонкой ягнячьей кожи, с поднятым треугольным клапаном, перехваченным голубой лентой. Ремезов узнал его сразу — не потому, что разбирался в масонских регалиях, а потому, что видел такой же раньше. На рисунке. В дневнике Веры.

Ученик.

Правая рука застыла на горле — ладонь плашмя, пальцы вместе, большой палец упирается в челюсть. Тот самый знак, который показывают при открытии ложи. Ремезов знал это, хотя никогда не был в ложе. Знал, потому что Вера нарисовала его на полях тетради, рядом со словами «я научусь».

Он заставил себя смотреть.

Горло перебито. Удар тупым предметом — возможно, молотком, возможно, ребром ладони, если бить умеючи. Крови немного, и она уже замёрзла, превратившись в тёмную корку на воротнике. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты, словно человек хотел что-то сказать, но передумал. Убийца либо действовал очень быстро, либо жертва знала, что произойдёт, и приняла это.

Ремезов присел перед телом. Снег под коленями хрустнул — сухо, как ломающийся пластик. От пальто покойного пахло табаком и одеколоном, и ещё чем-то, что Ремезов не мог определить сразу. Позже он поймёт: это был запах старого храма — воск, ладан, пыль.

— Кто он? — спросил Ремезов, не оборачиваясь.

Поляков подошёл сзади, протянул раскрытый планшет.

— Кратов Олег Викторович, пятьдесят два года. Архитектор. Жил один, жена в разводе, дети за границей. Пропал три дня назад, но заявление подали только вчера — коллеги забеспокоились, что не вышел на работу.

— Архитектор, — повторил Ремезов.

— Да. И, судя по фартуку, масон.

Ремезов ничего не ответил. Он осторожно, двумя пальцами, отодвинул край запона. Под ним — обычный костюм, белая рубашка, галстук, ослабленный у узла. В нагрудном кармане что-то белело.

Он достал это.

Листок бумаги, сложенный вчетверо. Плотный, почти картон, слегка пожелтевший по краям. Нотный стан. Пять линеек, на них — ноты, написанные от руки чёрной тушью. Каллиграфический почерк, с наклоном влево — так пишут люди, которые привыкли к чертежам. Внизу слова: «Коль славен наш Господь в Сионе…»

Почерк не дрожащий, ровный. Писал не в спешке.

И не жертва.

Ремезов перевернул листок. На обороте — ничего. Только водяной знак: циркуль и наугольник, едва заметные на просвет.

— Что это? — спросил Поляков.

— Послание, — сказал Ремезов. — Он хочет, чтобы мы его прочитали.

Он поднялся. Паника уже подступала — не волной, а медленным, знакомым давлением где-то в груди, словно воздух становился плотнее. Диафрагма сжалась. Сердце ударило дважды — сильнее, чем нужно. Ремезов сунул руку в карман, нащупал блистер, выдавил таблетку, проглотил, не запивая. Мятный привкус — он всегда запивал мятным чаем, но сейчас чая не было.

Фартук. Белый. Точно такой же, какой Вера нарисовала в своём дневнике за два дня до смерти. Она никогда не видела масонского запона вживую — в их городе не было лож, а интернет она не признавала, — но нарисовала его с удивительной точностью: клапан, кожа, розетка, голубая кайма. «Я надену это, когда стану чистой», — написала она под рисунком. И ниже, мелко: «Брат обещал».

Чистой она стала мёртвой.

Ремезов не верил в совпадения. Он верил в паттерны.

— Ты в порядке? — спросил Поляков.

— Да, — сказал Ремезов. — Вызывай криминалистов. И пусть снимут отпечатки с колонны. Все десять пальцев, даже если кажется, что там ничего нет.

Он отошёл на несколько шагов и посмотрел на колоннаду, на снег, на цепочку следов, ведущих к телу. Следы начинались от центральной аллеи, но не доходили до дорожки — обрывались метрах в пятнадцати, там, где снег был особенно глубоким. Дальше — чистое полотно, нетронутое, без единой вмятины.

Где-то далеко, за оградой парка, просигналила машина. Звук долетел сюда уже смягчённым, почти мелодичным, и тут же утонул в снегу.

— Собак? — спросил Поляков, проследив его взгляд.

— Бесполезно. Снег шёл всю ночь. Он знает, что делал.

Ремезов ещё раз посмотрел на листок с нотами. «Коль славен». Он слышал эту мелодию раньше. Её пели в церкви, когда он был ребёнком, — мать водила его на всенощную, и хор выводил эту мелодию так, что у него мурашки бежали по спине. Но здесь она была записана с какой-то странной нотацией — паузы, акценты, динамические пометки, которых нет в каноническом тексте. Ферматы в неожиданных местах. Крещендо там, где обычно поют тихо. И наоборот.

Это была не просто песня. Это была инструкция.

Он убрал листок в пластиковый пакет.

— Поляков, пробей по базе всё, что связано с масонскими ложами в городе. Мне нужны списки, адреса, имена. Особенно те, кто контактировал с Кратовым в последние полгода.

— Думаешь, это ритуальное?

Ремезов помолчал.

— Думаю, это начало.

Поляков кивнул и пошёл к машине. Ремезов остался стоять у колонны.

Светало. Небо из чёрного становилось серым, а потом — сизым, с розовой полосой на востоке. Фонари погасли один за другим, и парк погрузился в тот короткий сумеречный промежуток, когда всё кажется плоским и нереальным.

Он посмотрел на лицо убитого. Спокойное, почти счастливое. Словно этот человек ждал смерти. Или принял её. Или — и это было хуже всего — сам выбрал место и позу, зная, что так будет правильно.

Ремезов не верил в ритуалы. Не верил, что песня может быть инструкцией, а фартук — оружием. Он потратил пятнадцать лет на то, чтобы вытравить из себя любую предрасположенность к вере во что бы то ни было, кроме фактов и паттернов.

Но он знал, что его сестра поверила.

И умерла.

И теперь кто-то убивал других, используя те же самые знаки, от которых у Ремезова перехватывало дыхание и сердце начинало биться где-то в горле.

Он повернулся и пошёл к машине.

Под ногами хрустел снег. В кармане лежал блистер с таблетками. В голове — ноты «Коль славен», и он не мог перестать их слышать: мелодия крутилась, как заезженная пластинка, и на каждом обороте в ней проступало что-то новое. Какая-то закономерность, которую он ещё не мог уловить.

В памяти — рисунок Веры: циркуль и наугольник, криво, по-детски, подпись «Братство», и дата в углу: 15 декабря.

За три дня до её смерти.

Ровно за пятнадцать лет до сегодняшнего дня.

Глава 2. Внедрение

Санкт-Петербург, Литейный проспект, 23 декабря

«Брат сказал: тебя будут испытывать. Тьмой, водой, огнём. Не бойся. Бойся того, что будет после».

(Из дневника Веры, 12 декабря)

Кабинет полковника Грачёва находился на четвёртом этаже и выходил окнами во двор-колодец. Свет сюда не проникал даже летом, а в декабре здесь царил вечный сумеречный полумрак, разбавленный жёлтым светом настольной лампы. Грачёв любил этот полумрак — говорил, что он помогает думать.

Ремезов сидел напротив него и ждал.

— Ложа «Три Светоча», — сказал Грачёв, не поднимая головы от папки. — Зарегистрирована в реестре Великой ложи России в девяносто пятом. Двадцать семь действительных членов. Досточтимый Мастер — Лазарев Константин Аркадьевич, шестьдесят семь лет, бывший судья городского суда, в отставке с две тысячи двенадцатого.

Он поднял глаза.

— Кратов был у них одним из старейших членов. Второй градус, Подмастерье.

— Не Мастер? — спросил Ремезов.

— Нет. Хотя в ложе с девяносто седьмого. Говорят, не хотел повышаться. Принципиально.

— Или кто-то не хотел, чтобы он повышался.

Грачёв хмыкнул.

— Вот это ты и выяснишь.

Он достал из папки фотографию — чёрно-белую, явно переснятую с какого-то старого снимка. Высокий человек с седыми висками и тяжёлым взглядом. Лазарев. Таким он был лет десять назад. Сейчас, наверное, ещё суше, ещё тяжелее.

— Твоя легенда, — продолжил Грачёв. — Алексей Ремезов, архитектор-реставратор. Работал в Новгороде, Пскове, последние пять лет — в Москве. Специализация — церковная архитектура восемнадцатого века. Масонской символикой интересуешься профессионально.

— Архитектор, — повторил Ремезов. — Как Кратов.

— Именно. Это не совпадение. В ложу приходят по рекомендации. Кратов теоретически мог бы тебя рекомендовать, но он мёртв. Поэтому рекомендацию тебе даст другой член ложи.

— Кто?

— Пока не знаю. Это решает Лазарев. Твоё дело — произвести впечатление на собеседовании. Остальное сделает легенда.

Ремезов взял папку, пролистал. Биография была составлена тщательно: реально существовавшие проекты, реальные люди, с которыми он якобы работал. Если кто-то захочет проверить — легенда выдержит. По крайней мере, первые две недели.

— Когда собеседование?

— Сегодня. В девятнадцать ноль-ноль. Адрес в папке.

Ремезов закрыл папку.

— Что ещё мне нужно знать?

Грачёв помолчал. Потом достал из ящика стола ещё один листок — не из папки, отдельно.

— Это неофициально. Три года назад один наш коллега пытался внедриться в ту же ложу. Другой город, другое дело. Он прошёл собеседование, его приняли. Через два месяца он вышел оттуда и написал рапорт об увольнении. Сказал, что больше не может.

— Почему?

— Не объяснил. Просто ушёл. Сейчас живёт в деревне, разводит пчёл.

Грачёв подвинул листок к Ремезову.

— Я не верю в мистику. Но я верю, что некоторые организации умеют менять людей. Будь осторожен.

Ремезов взял листок, сложил, убрал в карман.

— Я всегда осторожен.

Грачёв посмотрел на него долгим взглядом.

— Твоя сестра, Ремезов. Я знаю. Я читал дело.

В комнате стало тихо. Лампа на столе едва слышно гудела — старый трансформатор, такие уже не выпускают.

— Это не имеет отношения к делу, — сказал Ремезов.

— Имеет. Потому что ты идёшь в организацию, которая использует ту же символику, что и секта, погубившая твою сестру. Если ты не справишься с собой — ты провалишь задание. Если провалишь — подведёшь не только меня.

— Я справлюсь.

— Я знаю, — сказал Грачёв. — Поэтому ты здесь. Иди.

Ремезов встал. У двери он обернулся.

— Как звали того коллегу? Который уволился.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, с кем сравнивать.

Грачёв помедлил.

— Сравнивать будешь с собой, Ремезов. Только с собой.

Дом на Фонтанке, в котором располагалась ложа «Три Светоча», когда-то принадлежал купцу-старообрядцу. Снаружи — обычный петербургский фасад: облупленная штукатурка, лепнина, чёрный ход во двор. Но внутри, за тяжёлой дубовой дверью, открывался другой мир.

Ремезов вошёл ровно в семь.

Его встретил человек в строгом тёмном костюме — Привратник, как позже узнал Ремезов. Он не представился, просто попросил сдать телефон и все металлические предметы. Ремезов выложил на поднос ключи, часы, телефон. Привратник посмотрел на его руки.

— Кольцо.

Ремезов снял обручальное кольцо — он носил его по привычке, хотя в разводе был уже четыре года.

— Проходите. Досточтимый Мастер ждёт вас.

Комната, куда его провели, была небольшой, но высокой — метра четыре потолок, не меньше. Стены обшиты тёмным деревом. На них — старые гравюры: геометрические схемы, чертежи Храма Соломона, аллегорические фигуры с циркулями и наугольниками. В углу стоял глобус на резной подставке. Пахло воском и старой бумагой, и ещё чем-то — может быть, табаком, может быть, кожей.

За столом сидел человек с фотографии.

Лазарев выглядел именно так, как представлял Ремезов: сухой, с тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей, с длинными пальцами, сложенными на столешнице. На нём был тёмно-синий костюм и белая рубашка без галстука. На левой руке — перстень с тёмным камнем.

— Садитесь, — сказал он.

Ремезов сел.

Лазарев смотрел на него молча. Не изучающе — именно смотрел, как смотрят на картину или на шахматную доску перед первым ходом.

— Вы архитектор, — сказал он наконец. — Алексей Ремезов.

— Да.

— Кто вас рекомендовал?

— Никто. Я пришёл сам.

Лазарев чуть приподнял бровь.

— К нам редко приходят сами. Обычно — по рекомендации. Что вы знаете о масонстве?

— Достаточно, чтобы понимать: это не клуб по интересам.

— А что же это?

— Система морали, скрытая в аллегориях и проиллюстрированная символами.

Лазарев помолчал.

— Цитата из лекции Ученика. Вы не могли её знать, если не проходили посвящение. Откуда?

— Читал. Есть открытые источники. Мониторы, уставы, исторические исследования.

— Зачем архитектору читать масонские уставы?

Ремезов выдержал паузу.

— Я реставрировал церковь в Новгородской области три года назад. Там на стенах была роспись — геометрические символы, которые не относились к православной традиции. Я начал искать. Оказалось — масонские знаки. Мне стало интересно.

— Интересно, — повторил Лазарев. — Вы нашли масонские знаки в православном храме и решили, что вам сюда?

— Я решил, что хочу понять, что они означают на самом деле. Не как архитектор. Как человек.

Лазарев посмотрел на него иначе — теперь не как на картину, а как на собеседника.

— Вы верите в Бога, Алексей?

— Да, — сказал он. — Но не так, как в церкви.

— А как?

— Я верю, что есть порядок. Что мир устроен не случайно. Что есть закономерности, которые мы не всегда видим, но которые существуют. Если это называется Бог — тогда да, я верю.

Лазарев чуть кивнул.

— А в бессмертие души?

— Я надеюсь на него. Верить — не могу. Не имею доказательств.

— Доказательств, — повторил Лазарев. — Вы говорите как судья.

— Я говорю как архитектор. Если здание стоит — значит, кто-то правильно рассчитал фундамент. Я не могу рассчитать душу. Поэтому надеюсь.

Лазарев встал. Подошёл к окну — тёмному, замёрзшему по краям. За окном падал снег.

— Знаете, что самое трудное для человека, который приходит к нам? — спросил он, не оборачиваясь. — Не выучить символы. Не запомнить ритуалы. Самое трудное — молчать. Мы не говорим о том, что происходит в ложе. Не из страха — из уважения. Символ, о котором говорят снаружи, теряет силу.

Он повернулся.

— Вы умеете молчать, Алексей?

— Приходилось.

— Хорошо.

Лазарев вернулся к столу.

— Я дам вам рекомендацию. Не потому, что вы мне понравились — вы мне не понравились. И не потому, что я вам поверил — я вам не верю. Но вы задаёте правильные вопросы. А вопросы важнее ответов.

Он достал из ящика стола листок бумаги с печатью.

— Посвящение состоится завтра. В девятнадцать ноль-ноль. Приходите за час. И не ешьте перед этим.

— Почему?

— Узнаете.

Лазарев протянул ему листок. Ремезов взял. Их пальцы соприкоснулись — у Лазарева они были сухие и холодные.

— Ещё один вопрос, — сказал Лазарев, когда Ремезов уже встал.

— Да?

— У вас руки дрожат. Это ничего — у многих дрожат перед посвящением. Но это не страх. Я видел страх много раз. Это что-то другое.

Ремезов посмотрел на свои руки. Они действительно дрожали. Он сжал их в кулаки.

— Старая травма. Нервное. Не мешает работе.

— Травма, — повторил Лазарев. — У каждого из нас есть травма, Алексей. Весь вопрос в том, что мы с ней делаем.

Он сел и открыл какую-то книгу, давая понять, что разговор окончен.

Где-то в глубине дома старые напольные часы начали отбивать половину. Семь ударов — низких, тягучих, как дыхание спящего.

Ремезов вышел в коридор. Привратник вернул ему телефон и ключи. Кольцо он надел не сразу — подержал в ладони, чувствуя холод металла.

На улице шёл снег. Ремезов стоял под фонарём и смотрел на окна дома — тёмные, плотно задёрнутые шторами. За этими шторами завтра он пройдёт посвящение. Станет Учеником. Наденет белый запон с поднятым клапаном — точно такой, какой Вера нарисовала в своём дневнике за два дня до смерти.

«Я надену это, когда стану чистой».

Он не искал чистоты. Он искал убийцу. Но сейчас, стоя под снегом, он вдруг понял: завтра он войдёт в рисунок Веры. В прямом смысле — шагнёт в её дневник, в её символы, в её надежду.

И никто там не будет знать, кто он на самом деле.

Никто, кроме, возможно, Лазарева.

Ремезов сунул руку в карман, нащупал блистер, выдавил таблетку. Проглотил. Мятный привкус. «Ты умеешь молчать, Алексей?» Да. Пятнадцать лет молчания о том, что случилось с Верой. Пятнадцать лет молчания о том, кто был тот «брат», обещавший ей чистоту. Если нужно — он промолчит ещё.

Снег падал на плечи, на волосы. Ремезов пошёл к метро.

Завтра в девятнадцать ноль-ноль.

Завтра он войдёт в рисунок.

Глава 3. Посвящение

Санкт-Петербург, дом на Фонтанке, 24 декабря

Он пришёл за час, как велел Лазарев.

Привратник встретил его в холле и молча провёл в боковую комнату — маленькую, без окон, с голыми каменными стенами. В углу стоял деревянный стул, перед ним — стол, на котором лежали лист бумаги, перьевая ручка и чернильница. Больше ничего. Только на стене, напротив стула, висела табличка с надписью, выведенной строгим шрифтом: «Познай самого себя».

— Ждите, — сказал Привратник и закрыл дверь.

Ремезов остался один.

Тишина здесь была не такая, как в парке, — не глухая и мягкая, а плотная, как вода на глубине. Он слышал только своё дыхание и редкие, глухие удары сердца. И ещё — едва уловимый запах. Горелая бумага. Так пах дневник Веры, когда он нашёл его — обгоревший по краям, спрятанный под половицей.

Ремезов сглотнул. Во рту появился сухой, меловой вкус таблетки, когда глотаешь без воды. Он заставил себя сесть и взять ручку.

На столе лежал листок с тремя вопросами. Почерк — не Лазарева, чужой, старомодный, с завитками на прописных буквах.

«Что ты должен Богу?»

«Что ты должен ближнему?»

«Что ты должен себе?»

Философское завещание. Традиция, которую масоны соблюдают с восемнадцатого века: перед посвящением кандидат должен ответить на три вопроса.

Ремезов макнул ручку в чернила и задумался.

Богу он ничего не был должен. Бога не существовало — не для него, не после того, что случилось с Верой. Но он не мог написать это.

Он написал: «Богу я должен благодарность за то, что я жив, и вопрос — зачем Он сохранил мне жизнь, когда забирает других».

Второй вопрос. Ближнему. Он вспомнил Полякова, вспомнил Грачёва.

«Ближнему я должен правду, даже если она ему не понравится».

Третий вопрос. Себе. Самый трудный. Мог ли он спасти Веру? Он не знал. И, возможно, никогда не узнает.

«Себе я должен честность — даже когда она невыносима».

Он положил ручку. Завещание останется здесь навсегда, в архиве ложи, и никто никогда его не прочитает — таков ритуал.

Дверь открылась. Вошёл Привратник, взял листок, пробежал глазами и кивнул.

— Хорошо. Теперь вы должны оставить всё, что у вас есть.

Ремезов выложил на стол ключи, телефон, бумажник. Часы. Кольцо он снял ещё на входе и теперь положил поверх бумажника.

— И обувь.

Он снял ботинки. Холод камня проник сквозь носки.

— Теперь следуйте за мной.

Его провели в соседнюю комнату — больше, чем первая, но всё ещё без окон. Здесь было двое: сам Привратник и ещё один брат, которого Ремезов не знал. Он держал в руках длинный кабель-тов — грубую пеньковую верёвку, свитую в кольцо.

— Встаньте на колени.

Ремезов встал. Каменный пол обжёг колени холодом. Второй брат подошёл сзади и набросил верёвку ему на шею. Не затягивал — просто положил, как кладут шарф, но Ремезов почувствовал её вес. Она была тяжёлой и пахла пылью и старым деревом.

— Сейчас мы завяжем вам глаза. Вы не должны видеть, пока вам не даруют Свет. Вы готовы?

— Да.

Ткань легла на лицо — плотная, чёрная, пахнущая краской. Мир исчез. Остался только холод на коленях, тяжесть верёвки на шее и запах горелой бумаги, который теперь казался сильнее — он шёл не от дневника, а откуда-то изнутри, из самой памяти.

— Встаньте. Мы идём.

Его подняли за локоть. Под ногами был уже не камень — дерево, старые половицы скрипели под его весом. Верёвка качнулась и коснулась ключицы. Он вздрогнул.

— Не бойся, — сказал кто-то рядом. — Это только начало.

Потом начались путешествия.

Его вели по кругу — он чувствовал это по тому, как несколько раз возвращался запах воска. Но каждый раз, проходя мимо этого запаха, он слышал разные звуки.

Первое путешествие — Воздух. Его заставили идти быстро, почти бежать, и ветер бил в лицо. Он шёл и слышал шелест — словно крылья птиц над головой. Потом — резкий хлопок, и тишина.

Второе путешествие — Вода. Медленно, под журчание. Капли падали на металл, и каждый удар отдавался в висках. А потом — он почувствовал это ступнями — пол стал влажным. Он шёл по нему, и каждый шаг отдавался тихим всплеском.

Третье путешествие — Огонь. Запах дыма, треск, шипение. Кто-то зажёг спичку возле его лица — тепло на щеке. И сразу — холод. И снова тепло, но уже дальше.

Паника уже не подступала — она была здесь, внутри. Ремезов дышал глубоко, стараясь не сбиться. Таблетки остались в кармане пальто, в первой комнате. Он не мог до них дотянуться.

— Стойте.

Он остановился. Верёвка на шее чуть затянулась.

— Сейчас вы предстанете перед Досточтимым Мастером. Отвечайте только правду.

— Кто этот профан, пребывающий во тьме? — раздался голос. Лазарев.

— Тот, кто желает узреть Свет, — ответил Эксперт.

— Спросите его, достоин ли он.

Эксперт повернулся к Ремезову.

— Зачем ты пришёл сюда?

Ремезов облизал губы. Во рту было сухо, язык казался чужим.

— Я ищу знание. Я хочу понять то, что скрыто.

— Ты пришёл по доброй воле?

— Да.

— Ты готов принять обязательства?

— Да.

— Тогда приблизься.

Его подвели к алтарю. Пахло воском и старой бумагой — на алтаре лежала раскрытая Библия.

— Встань на колени.

Он встал. Левое колено согнуто, правое — под прямым углом.

— Повторяй за мной.

И Ремезов повторял. Слова были старые, тяжеловесные. Он обещал хранить тайны Ордена. Обещал помогать братьям. Обещал не раскрывать способы опознания.

И когда Лазарев произнёс формулу символической кары, Ремезов почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Та же формула была в дневнике Веры. «Да будет мне перерезано горло…» Она записала её и приписала: «Брат сказал — это не страшно, это просто слова».