Сэм и Ромашка. Трон почти не виден

— Ты потом обязательно грамоту сделай соответствующую, — посоветовал Саманте император, — а ты, Митрий, её под стекло — и в рамочку на стену. Чтобы все видели, так сказать!

— Сделаем, — кивнула Сэм, — ну, как вы прогулялись?

— Здесь так красиво! — восторженно выдохнула Янисса. — Я бы очень хотела потом купить здесь дом, чтобы приезжать иногда. У нас дома тоже хорошо, но тут и растительность другая, и травы иные. Я с удовольствием пособирала бы здесь лекарственные растения, их тут столько!

— Дык… — Митрий снова завис, — приезжайте, леди, когда захотите, место завсегда найдём, да и дом поставить можно. Плотник у нас — золотые руки!

Тут Митрий покосился на Линду, которая светло улыбнулась и слегка виновато пожала плечами.

— Так вот, — вернулся трактирщик к насущным вопросам, — Матвей вам какой хотите домик поставит: хоть побольше, хоть маленький.

— А скажи, Митрий, — как всегда, слегка лениво протянул граф Арктур, — не найдётся ли у тебя тут где-нибудь помещение, в котором темно и прохладно? Нам бы отдохнуть немного…

— Как не быть! — тут же отозвался трактирщик, давно смекнувший, кого занесло к нему в нашей компании, — сейчас Савосю кликну, он вам мигом в погребе два топчанчика поставит.

— Только уговор: мои яблоки не лопать! — подхватилась Саманта, и граф весело подмигнул ей, а я подумал, что два высших вампира, патриарх и глава легендарного клана Полночных Охотников, отдыхающих на топчанах в подвале деревенского трактира рядом с бочонками мочёных яблок… это достойно быть увековеченным в легендах. Такого этот мир ещё совершенно точно не видел!

Глава 3

Саманта

После того, как граф Арктур и Кристофер отдохнули в подвале, мы в очередной раз перекусили и решили всё же заняться тем, ради чего, собственно, в Колдуны и явились: наведаться к развалинам замка, про который нам говорила Лин.

Я видела, что Ромашка чем-то не то встревожен, не то обеспокоен, но с разговорами не лезла, так как прекрасно понимала: ему очень непросто вернуться в те места, где он провёл год, даже не догадываясь, кем является на самом деле. И то, что сейчас ему тяжело и муторно — это совершенно понятно и вполне объяснимо. Захочет — потом сам начнёт разговор, а вот так вот в душу… в разбегу… нет, это неправильно.

Поэтому я не стала ничего говорить, а занялась расчётами: это меня всегда успокаивало и помогало настроиться на нужный лад. А уж когда я посмотрела самые приблизительные выкладки, то настроение стало стремительно улучшаться: если мои расчёты верны хотя бы процентов на пятьдесят, я нашла просто золотую жилу. Главное теперь — всё правильно оформить, чтобы ни одна хитрая гномская… ммм… личность не вздумала влезть в такую замечательную схему. Кто у нас молодец? Правильно, я у нас молодец!

— Сэм, Ромашка, вы с нами?

Голос Лин ворвался в мои размышления как раз тогда, когда я прикидывала, как поинтереснее назвать мочёные яблоки, чтобы это выглядело и привлекательно, и в меру интригующе, и намекало на то, что это вам не просто фрукт, а ого-го что такое! И стоить это «ого-го» мало никак не может!

Я тряхнула головой и увидела, что вся наша компания, включая примкнувших Хоря и Кассандру, стоит на крыльце, и только Линда вопросительно смотрит на нас с Ромашкой. Оглядевшись, я увидела Сириуса, вольготно расположившегося на руках у Хоря и что-то увлечённо ему рассказывающего. Ну и хорошо, значит, дракоша под присмотром. Так-то я не переживала, потому как прекрасно понимала: остальные фамильяры не допустят, чтобы с Сириусом что-нибудь случилось.

— Конечно, с вами, — я с некоторым сожалением отложила бумаги, — а вы что, только меня ждёте, что ли?

— Ну да, — с улыбкой отозвался Эдуард, пересаживая Карлоса с одного плеча на другое. — Лин говорит, до развалин идти недалеко, меньше получаса.

— Паршивое место, — вздохнул стоявший за стойкой Митрий, — не ходили бы вы туда.

— Можно сказать, что это чисто научный интерес, — сказал граф Арктур, сверкнув клыками, но Митрий, надо отдать ему должное, даже не дрогнул.

— Да хоть какой, — буркнул он, — дурное там место, и всё тут. Ну да дело ваше, запретить я вам не могу…

Тут все дружно посмотрели на Эдуарда, и я попыталась представить себе, как Митрий попробует что-то запретить императору. Жаль, что в реальности такого не будет: это было бы незабываемо!

— Мы будем осторожными, Митрий, честное слово, — пообещала трактирщику Линда, и мы наконец-то отправились в путь.

Хорст с Кассандрой идти отказались, сказав, что им пора возвращаться: лечение Кэсс ещё далеко не завершено, ей нельзя надолго покидать Лес. Обнявшись бессчётное количество раз со всеми присутствующими и передав Сириуса мне, родители Лин нырнули в портал вместе с великим Леонардом, а мы отправились к развалинам.

Естественно, о том, что жители Колдунов оставят нас в покое, можно было даже не мечтать. Селяне, побросав все свои дела, группками собрались неподалёку от трактира и теперь следовали за нами, пусть и на приличном расстоянии. И я их прекрасно понимала — интересно же! Не каждый день в Колдуны наведывается император в компании с самым настоящим эльфийским принцем. Особую пикантность ситуации придавало то, что этот самый красавец-принц целый год прожил в деревне под личиной и в статусе «подай-принеси», а невестой императора стала их же, своя, можно сказать собственноручно выращенная ведьма Розалинда. Между прочим, вот если бы не жители Колдунов во главе с Марьяной, то и не стала бы Розалинда такой умницей-красавицей, что даже сам император не устоял! А кто не согласный, так скалка — она всегда под рукой...

Так что удержаться и не подсмотреть, что император со спутниками станет делать в развалинах, не смог никто. Ведь не просто же так он сюда порталом сам перенёсся да ещё такую кучу народу с собой притащил: этак никаких денег не хватит, даже императорской казны.

Впрочем, все эти мысли моментально вылетели у меня из головы, стоило нам выйти из симпатичного лесочка и пересечь пестреющую цветами поляну. Сначала мне показалось, что солнце, нещадно палившее с самого утра, наконец-то спряталось за облако, но, подняв голову, я убедилась, что небо абсолютно чистое. Просто в воздухе появилось нечто такое, отчего захотелось натянуть на себя что-то тёплое, а лучше — развернуться и отправиться обратно в трактир.

— Атмосферное местечко, — нарушил всеобщее молчание граф Арктур, — не думал, что такие ещё где-то сохранились.

Я молча с ним согласилась и внимательно посмотрела на развалины старого замка, в котором, если верить местным легендам, когда-то жили могущественный колдуны. Отсюда, собственно, и взялось название деревни.

— Здесь всегда холодно и сыро, — негромко сказала Линда и зябко поёжилась, — но сейчас как-то особенно заметно. Такое впечатление, что этому месту не очень нравится наш визит.

— Ещё бы, — проворчал Тофер, решительно направляясь к развалинам и неожиданно легко запрыгивая на первый большой камень, — оно, это место, чувствует нашу силу и не понимает её.

— В каком смысле — не понимает? — тут же заинтересовалась Яна, которая тоже оглядывалась без страха, но с неприкрытым интересом.

— Оно чувствует привычную ему магию Линды, она ему знакома, но при этом его смущает присутствие, так сказать, незапланированной магии эльфов, оборотней и вампиров. Тут кто угодно растеряется.

Я слушала объяснения вампирского патриарха и осматривалась, пытаясь составить личное впечатление об этом тревожном месте.

Дикий плющ, толстый, как корабельные канаты, густо оплетал то, что осталось от когда-то наверняка высокой замковой стены. Он проникал в щели между камнями, раздирая древнюю кладку изнутри, словно природа пыталась стереть это место с лица земли, но сама отравилась здешним воздухом и теперь лишь бессильно угасала. Из-под корней пробивалась бледная, болезненно-высокая трава с острыми листьями. Она стояла неподвижно, потому что ветер тоже старался держаться от развалин подальше. Воздух был спертым, тяжелым, пахнущим влажной пылью, горьким пеплом и туманом.

Эдуард поёжился и, споткнувшись, с треском раздавил сапогом трухлявый пень, после чего ощущение назойливого чужого взгляда из провалов, когда-то бывших дверями или оконными проёмами, резко усилилось.

— Бр-р-р, — поежилась я и с трудом удержалась от того, чтобы не прижаться к Ромашке, просто на всякий случай. — Лин, мне здесь категорически не нравится. Воздух тяжелый, аж в ушах звенит.

Я сделала шаг вперед, сходя с едва заметной тропинки на ковер из бледной травы, и вдруг замерла, положив ладонь на ближайший замшелый валун у подножия разрушенной башни. Мы, гномы, находимся с камнями в совершенно особых отношениях: мы их понимаем, чувствуем и слышим точно так же, как эльфы слышат голоса травы и деревьев, ветра и лунного света.

Постаравшись не обращать внимания на встревоженные взгляды друзей, я опустилась на колени перед ближайшим камнем, открывшись ему и послав импульс, который можно было бы перевести как «я своя, не бойся, расскажи мне всё...»

И камни откликнулись: сначала неохотно, настороженно, словно опасаясь какого-то подвоха, но чем дальше, тем больше информации они старались мне передать. В какой-то момент мне даже показалось, что я захлебнусь в потоке образов, мелькающих картинок, невнятного шёпота. Это для остальных камни молчали, но не для меня. Сначала послышался гул, глубокий, вибрирующий бас истинных корней земли. Он шел откуда-то снизу, из самых дальних каверн, оттуда, где нет ничего кроме пламени и камня. Затем сквозь этот мощный шум пробился скрежет: горький, рваный звук застарелой боли.

Камни помнили всё: они плакали чёрными слезами подземных ручьёв, рассказывая о чудовищном ударе извне, когда сама Изнанка попыталась вырваться наружу прямо здесь, в этом лесу. Древняя мощь била сюда не молниями — она текла густым туманным потоком, уничтожая на своём пути всё живое. Камни крошились, а магия тех, кто противостоял силе Изнанки, таяла, поглощаемая безжалостным и равнодушным туманом.

— Саманта, — окликнул меня кто-то, но я даже не узнала голос, настолько меня захватили эмоции, транслируемые развалинами. Они словно обрадовались, что нашёлся хоть кто-то, способный их услышать, и теперь торопились рассказать мне о своей боли, о своей тоске и своём страхе: вдруг то, что однажды уже произошло, может повториться?!

Я успокаивающе погладила камень и постаралась передать хоть немного тепла и уверенности в том, что рано или поздно всё будет хорошо.

Поднявшись с колен, я глубоко вдохнула и внимательно посмотрела на друзей, которые молча ждали, что я скажу.

— Здесь была битва, — откашлявшись, начала я, — камни не возражают, чтобы я рассказала, хотя им и страшно. Эти развалины болеют, они отравлены чуждой этому миру магией, она подтачивает их изнутри, и у них уже почти нет сил сопротивляться. Страх — это по сути дела единственное, что у них осталось, он въелся в них так глубоко… как корни столетних деревьев пронизывают землю вокруг себя иногда на десятки лиг.

— Тогда понятно, — кивнул каким-то своим мыслям вампирский патриарх, — я чувствую здесь достаточно сильные, хотя и давние отголоски смерти. Ты улавливаешь их, Арт?

— Конечно, — кивнул непривычно серьёзный глава клана Полночных Охотников, лучших наёмных убийц из всех существующих, — и если сначала я планировал обыскать эти развалины, то сейчас я бы посоветовал уйти. Мы не готовы к столь опасному предприятию.

— Сюда обязательно будет нужно вернуться, — не стал спорить с ним Эдуард, — но я согласен: нужно как следует подготовиться, иначе нас не спасут никакие магические таланты.

— А как же Ромашка оказался здесь? — негромко спросила Линда, когда мы уже шли обратно в Колдуны, а разочарованные отсутствием зрелища селяне брели следом.

— Пока не знаю, — пожал плечами Тофер, — но теперь у меня есть слепок ауры этого места, и я уже знаю, где буду искать информацию.

— Думаю, здесь где-то есть лаз, какой-нибудь отнорок, через который сюда и пробрался Боргел, — задумчиво проговорил Ромашка, — не порталом же он переместился, правильно?

— Точно! Боргел! — воскликнул Эдуард, с досадой хлопнув себя ладонью по лбу. — Я вообще про него забыл, представляете? Сам не понимаю, как такое возможно…

— Кстати, да, — удивлённо переглянулись вампиры, — мы тоже о нём даже не вспоминали, хотя разговор-то был не из тех, что забываешь на следующий же день.

— Может, какой-нибудь отвод глаз? — неуверенно предположила Лин и сама же себя остановила. — Хотя на вас с Тофером не должно бы действовать.

— В любом случае, здесь нам больше делать нечего, — подвёл итог Эдуард, и, как ни странно, спорить с ним никто не стал. — Так что перекусим, — тут Линда не выдержала и фыркнула, — ну а что? Прогулки на свежем воздухе, как известно, способствуют…

Договорить Эдуард не успел, так как одновременно произошло несколько событий: со стороны развалин подул ледяной ветер, от которого тут же захотелось спрятаться, настолько он был промозглым и чужим, затем оттуда начал вытекать туман. Он двигался одновременно очень медленно, словно раздумывая, и при этом стремительно, так как окружающее пространство растворялось в серых клубах просто с какой-то невозможной скоростью.

Я даже не успела ничего сделать, как вдруг оказалась в плотном туманном коконе, словно редкая драгоценность, бережно уложенная на мягчайшую перьевую подушечку. Где-то далеко слышались растерянные голоса друзей, окликающих друг друга, и вот тут мне стало по-настоящему страшно. Наверное, так я не пугалась ещё никогда в жизни, даже тогда, когда нас с кузеном Тобиасом завалило в старом штреке и мы провели там два бесконечно жутких дня, пытаясь достучаться или докричаться до спасателей. Еды у нас с собой не было, воды тоже… так что досталось нам тогда по полной: сначала от гор, а потом от родителей.

Так вот… Сейчас мне было гораздо страшнее, так, что сердце сначала упало куда-то в пятки, потом вернулось на место, но с такой тяжестью на нём, что трудно стало дышать.

— Сэм! Сэм!! Саманта!!

Я узнала голос Лин и с трудом поборов заползающий в душу ужас, откликнулась. Тут и туман начал светлеть, рассеиваясь так же быстро, как и появился. Через пару минут на поляне не было уже даже самого крохотного клочка тумана, но главным было не это.

— А где Ромашка? — удивлённо оглядевшись, спросил Эдуард.

Дело было в том, что на поляне стояли все, кто отправился к развалинам, кроме нашего эльфа. Ромашка исчез, словно его никогда и не было с нами.

Глава 4

Ромашка

Сначала я, признаюсь, не понял вообще ничего: вроде бы только что всё было в порядке, а потом интуиция, молчавшая до этого, как орк на допросе, взвыла дурным голосом, но предпринять я ничего не успел. Туман, выползший из развалин, накрыл нас всех, однако я почему-то ни на секунду не сомневался: он пришёл за мной. Отсюда и все эти непонятно откуда взявшиеся утренние размышления о смысле жизни и прочих глобальных, но совершенно не актуальных вещах. Я чувствовал, что произойдёт нечто очень серьёзное и неприятное, но не осознавал, что именно. Всё-таки за год я как-то отвык от себя настоящего, но теперь, видимо, снова придётся привыкать.

Построить элементарную логическую цепочку было достаточно просто: развалины — туман — Боргел. Непонятно было только, с какой целью он напустил на нас свой туман, на что хотел намекнуть или что хотел скрыть? Впрочем, этот вопрос можно было снимать с повестки сразу после того, как серые облака вокруг меня сначала выцвели, а потом и вовсе исчезли. Очистившееся от мутной пелены пространство вокруг — это, конечно, было прекрасно, но оставался один-единственный вопрос: где я?

Чёрные каменные стены вокруг, а впереди — выход. И почему мне совершенно не хочется туда идти? Никто не в курсе? Вот и я тоже… Но вариантов нет: не стоять же, как последнему дураку, в этом гранитном — или базальтовом? — коридоре. Я, в отличие от Сэм, в камнях и горных породах вообще не разбираюсь. При мысли о подруге сердце остро кольнула игла тревоги, но я тут же призвал себя к порядку. Сэм, я надеюсь, осталась с остальными, значит, ей ничего не угрожает. А я уж как-нибудь сам с собой и со свалившимися проблемами разберусь, не в первый раз… Кажется…

Я глубоко вдохнул, очень медленно выдохнул, несколько раз мысленно повторил себе, что ничего особо страшного не произошло, постарался в это поверить, а потом решительно шагнул туда, где всё было залито мягким и ласковым светом, похожим на солнечный.

Выйдя из тёмного скального коридора, я оказался на круглой поляне, от которой в разные стороны разбегались гладкие, покрытые аккуратной, словно подстриженной умелым садовником травкой, дорожки. Казалось, каждый изгиб этих тропинок был выверен с ювелирной точностью. Вековые дубы-великаны уходили кронами в пронзительно-синее небо, по которому лениво плыли облака, похожие на взбитые сливки. Меж стволов деревьев висели в воздухе какие-то насекомые размером с кулак, источавшие теплый золотистый свет. Пахло карамелью, цветущей липой и свежей выпечкой. Где-то неподалеку мелодично журчал ручей.

Это был самый прекрасный лес, который я когда-либо видел, а за свою долгую жизнь я повидал множество лесов во всем их великолепии. Здесь же природа достигла абсолютного, глянцевого совершенства. Я готов был поспорить на что угодно, что у каждого цветка, выглядывавшего из травы, ровно столько лепестков, сколько должно быть. И цвет у них такой, какой положено, без всяких никому не нужных отклонений.

Идеальная глянцевая картинка, в которой нет ни единого недостатка, ни единой даже самой мелкой погрешности. Осталось понять, кто и для чего создал эту ну вот прямо невозможную красоту. Вряд ли старались конкретно для меня, а если так, то впору загордиться: это вам не полы помыть или гобелены на стенах заменить. Это ж целый кусок реальности надо было сделать, а это даже для сильного мага задача не из простых.

Ладно, то, что сразу не убили, вселяет определённый, пусть пока и робкий, оптимизм. Жив — это главное, а дальше будем разбираться по мере прояснения ситуации.

Ободренный этими мыслями, я решительно пересёк поляну и зашагал по первой попавшейся дорожке. Что-то подсказывало мне, что, по какой бы тропе я ни пошёл, в итоге всё равно окажусь там, где задумал создатель этого места.

Воздух звенел от птичьего пения — тоже, разумеется, идеального — а мягкий ветерок приносил исключительно цветочные ароматы. Ни тебе запаха болота, ни горечи сорных трав, ни терпкости прошлогодних листьев.

Справа от тропы я заметил большой мухомор, который тоже смело можно было бы размещать в каком-нибудь музее естественной истории как образцово-показательный. Ровная круглая шляпка, аккуратные белые пятнышки, аккуратная крепенькая ножка… Не удержавшись, я слегка пнул его ногой, но, к моему немалому удивлению, гриб на такое самоуправство вообще никак не отреагировал, даже не покосился. Заинтересованный, я остановился и присел на корточки рядом с таким удароустойчивым мухомором. Ткнул его в центр шляпки и почувствовал под пальцами необычную для гриба упругость. Шляпка спружинила от моего прикосновения, словно была сделана из лучшей резины. Я попробовал сорвать гриб, но и тут потерпел неудачу: мухомор и не подумал отрываться от симпатичной травки, из которой торчал.

Хмыкнув, я поудобнее схватился за него и с силой потянул вверх: гриб не обратил на мои действия ни малейшего внимания, у него даже шляпка не помялась и все точечки дисциплинированно располагались на своих местах.

— Смешно, — сказал я, ни к кому не обращаясь просто в силу абсолютного отсутствия собеседников, — это вообще гриб?

Надо сказать, что я совершенно не удивился бы, вздумай мухомор мне что-нибудь ответить, но он промолчал: то ли не умел разговаривать, то ли не счёл меня достойным беседы.

Выпрямившись, я понюхал пальцы и, уже ничему не удивляясь, понял, что они ничем не пахнут, хотя должны были бы. Если уж не грибом, так как запах у этого вида мухоморов слабый, едва уловимый для человека, но не для эльфа, то трава-то по любому должна пахнуть! А вот смотри ж ты! Словно и не прикасался ни к чему. Да и чистыми пальцы остались, а я ведь и за гриб хватался, и на траву опирался…

Я обошел мухомор по кругу: он стоял незыблемо, как памятник самому себе. Идеальная геометрия шляпки раздражала глаз сильнее, чем кривая осанка хромого орка. В настоящем лесу жизнь всегда оставляет следы: здесь мох чуть съехал в сторону, там улитка проползла, оставив слизистый след, вон под тем листом прячется жук с обломанным усом. Здесь же была стерильность операционного зала.

Присмотревшись к траве у самых корней гриба, я заметил, что аккуратные изумрудные ворсинки лежали волосок к волоску. Не было ни одного надлома, ни одной сухой или неровной былинки. Я провел ладонью по этому ковру, и трава послушно пригнулась под пальцами, а когда я убрал руку, выпрямилась так стремительно и ровно, что это выглядело пугающе. Словно тысячи крошечных механизмов одновременно выполнили команду невидимого дирижера.

— Театр абсурда, — пробормотал я и зашагал дальше по дорожке, не пытаясь даже гадать, куда она меня выведет.

Шагов через двести тропинка плавно изогнулась — как по тщательно просчитанной линии — и вывела меня к ручью. Вода в нем действительно журчала мелодично, но звук был зациклен: одна и та же музыкальная фраза повторялась раз за разом без единой фальшивой ноты. Человек, наверное, и не заметил бы, но музыкальный слух у эльфов просто идеален. Я наклонился к самой кромке берега и принюхался. Вода пахла мёдом и карамелью. Бред какой-то! Настоящая вода должна пахнуть тиной, мокрым камнем или рыбой, если течение медленное. А этот ручей пах кондитерской лавкой.

Подняв голову, я посмотрел вверх, на кроны дубов. Солнце стояло в зените, заливая поляну ровным светом. Оно не двигалось. Вообще никак. За всё то время, что я бродил по поляне и топал по тропике, небесное светило не сдвинулось ни на йоту. Тени от деревьев лежали на земле короткими черными рисунками — такими же идеальными и неподвижными, как всё вокруг. Время здесь либо остановилось, либо текло по своим законам, издеваясь над привычным миропорядком.

Меж стволов продолжали порхать светящиеся насекомые. Теперь, когда я подошел ближе, стало видно, что никакие это не светлячки, как показалось мне сначала. Это были искусно вырезанные из какого-то прозрачного материала фигурки бабочек. Одна такая пролетела мимо моего лица, и я заметил, что от неё не было тени.

Вдруг из кустов, сплошь усыпанных идеальными, словно сделанными из тончайшего фарфора розами, донесся шорох. Резкий, ломкий звук сухих веток. Ну наконец-то! Хоть какое-то нарушение этого тошнотворного неестественного порядка. Я, не шевелясь и почти не дыша, сосредоточился, готовя простейшее заклинание обнаружения жизни, и даже не задумался над тем, что смог его вспомнить: ещё недавно мне это не удавалось.

Шорох повторился, и на утоптанную дорожку шагнула олениха. Она была великолепна, словно изысканная статуя из белого мрамора с глазами-васильками из драгоценных камней. Естественно, все пятнышки на шкуре великолепного животного располагались строго симметрично, копытца поблескивали, отполированные до зеркального блеска. Олениха грациозно склонила голову к ручью, собираясь напиться.

Я замер, боясь спугнуть наваждение: если она пьет эту карамельную воду, то, может быть, и я смогу? Зверь опустил морду к самой поверхности потока, его губы коснулись сиропа… и ничего не произошло. Жидкость даже не дрогнула, не пошла рябью, не было даже минимальных кругов, которые появляются даже после касания невесомой стрекозы или водомерки. Олениха просто прижалась мордой к воде, имитируя процесс питья. Но для кого?! Для меня?! Или для того, кто сейчас наблюдает откуда-нибудь сверху?

Раздражение холодной иглой кольнуло где-то под ребрами: вся эта красота начала вызывать физическое отвращение, и мне отчаянно захотелось грязи. Обычной лесной грязи, перемешанной с хвоей и тёмными прошлогодними листьями. Захотелось запаха грибов и прелых листьев. Этот лес был мертвее любого склепа, потому что настоящий склеп хотя бы честно гниёт.

— Эй! — крикнул я, сложив ладони рупором. Мой голос ударился о глянцевые листья и вернулся ко мне сухим, плоским эхом, лишенным всякого объема. — Выходи! Боргел! Я знаю, что это твоих рук дело! Тебе надоело играть в прятки через туман, и ты решил устроить мне персональную выставку достижений магического хозяйства? Так вот, вынужден тебя разочаровать: у тебя перебор со стилизацией! Короче, халтура получилась, Боргел!