Доминанта романтики

Илья нес на плече гитару, то и дело поправляя ремень. Я все время пользовалась этим, чтобы снова посмотреть на его руки.

В переходе мы просто продолжили разговор: людей совсем не было. Я грела нос шапкой Ильи, пока он развлекал меня своими песнями.

— Может, ты больше заработаешь, если будешь попсовые песни петь? — предложила я. — Типа «Зверей»?

— Я пробовал. Это ничего не меняет. Лучше выходит, когда поешь то, что тебе самому нравится. Люди это чувствуют.

— Пугает, что хороший вокалист поет в переходе. Это же несправедливо! Меня тоже ждут переход, шляпа и сквозняк?

— Нет. Я так проверяю свой материал. Кепка — это больше для образа.

— А-а… А я подумала, что ты так выживаешь.

— Не совсем. Я сейчас песню собрал. Вечером посмотрел реакцию. Удивлена?

— Да. Ничего подобного не слышала об артистах.

— Чтобы выступить с новым материалом в баре, нужно платить деньги. А зачем, когда есть места, откуда тебя не выгонят?

— И ни разу не выгоняли?

— Я отлично бегаю. Ха!

Было смешно, когда Илья выдавал это свое «ха». На обратном пути я попробовала его примерить. Заменила предложенное им «хей» на «ха». Ничего не получилось, и я смирилась с тем, что всегда буду петь только фальцетом. В конце концов, есть и такие певицы.

Дома я обнаружила, что мои глаза снова заблестели, а на лбу вырос огромный бордовый прыщ. Сегодня я весь день не вспоминала про работу, деньги и предстоящие экзамены. Безмятежно наслаждалась новой жизнью и знакомством с интересным парнем. А этот уродливый угорь все испортил. Весь вечер я провела в попытках от него избавиться: по очереди наносила то зубную пасту, то мазь «звездочка», то пантенол. Ничего не поделать… Завтра Илья будет смотреть не в мои сияющие глаза, а на мой жуткий ожог.

3 Глава

За месяц частых свиданий с Ильей я очень вымоталась. Больше всего устала держать ровно свою кривую спину. Мои лопатки уже не выдерживали напряжения, плохо слушались и занимали привычную позицию вопреки всем моим усилиям. Рядом с Ильей я постоянно думала, что сказать, стоит ли мне вообще говорить, и заранее подбирала красивые и умные слова. Мне было страшно, когда он смотрел на мое лицо вблизи. Меня пугало, что он заметит неидеальную кожу, волоски, неровный макияж и давний шрам над бровью. И хотя я успокаивалась, видя его увлеченный взгляд, легче становилось ненадолго.

Сейчас Илья сидел напротив и ел сочный бургер с картошкой. С каждым укусом на его носу и подбородке появлялись свежие следы жира. Запах мяса и сыра манили приступить к еде и меня. Но я зависла над своим чизбургером, прикидывая, как бы его поаккуратнее откусить. Не хотелось выглядеть замарашкой. Илье можно. Он же мальчик. А мне нет — я же девочка. Какое-то нелепое убеждение. Просто глупость. Но именно оно делало для меня каждый совместный прием пищи настоящим испытанием. Если в тарелке лежал очень большой кусок или политая соусом неизмельченная зелень, то я ждала, когда Илья отвернется или отойдет, чтобы отправить их в рот. Но эти старания ничуть не облегчали мне жизнь. Даже если я удачно клала в рот огромный кусок, не оставив на подбородке следов, я все равно чувствовала себя маленькой и нелепой.

— Ты чего не ешь? — Илья заметил, что я медлю.

— Жду, когда остынет, — соврала я.

На самом деле я жутко хотела есть. Живот ныл с начала нашей встречи. Мешал мне наслаждаться картинами в музее и не успокаивался, даже когда мы пили кофе с сырниками. Я хотела есть, есть и есть. Со дня знакомства с Ильей меня просто одолел голод. Дома я все время чем-то перекусывала. Три дня назад джинсы начали сдавливать мне живот. Сегодня я надела самые широкие брюки и толстовку. И не могла отогнать тревогу. Меня не отпускала мысль о том, что мой ограниченный бюджет на еду неожиданно вырос. Я связывала свой дикий голод с появлением Ильи. Ведь даже при мысли о нем у меня в животе появлялось легкое давление и ноющая пустота, которую срочно хотелось заполнить. При этом видела я Илью очень часто, а думала о нем просто всегда. Фоном. Сразу, как только просыпалась, когда принимала душ, готовила, готовилась, шла пешком, ехала в метро, пила, пела, читала, чихала, смотрела, стригла ногти, выдергивала брови, лежала без дела, говорила, бежала, просто дышала. Может, я трачу слишком много энергии на эти мысли? Ведь чтобы все время думать о ком-то, требуется немалый запас калорий.

— Ты так на этот бургер смотришь! — засмеялся Илья. — Не хочешь — не ешь. Можно же передумать. Бургеры — вообще штука на любителя.

— Нет. Я как раз очень голодная, — возразила я. — Причем уже две недели. Так что бургер — самое то!

— Ха. Это как?

— Вот так. Напал жор. Даже не знаю, что со мной. Только поем — через тридцать минут снова хочу.

— А ты уверена, что это голод? — деловито уточнил Илья.

— А что еще? — пожала я плечами.

— Ну, может, болит живот, или еще что…

— Хм. Разве можно с чем-то перепутать голод?

— Думаю, да. Вполне может быть голод, кстати, только другой.

— Это какой?

— Сексуальный, например…

— Ты шутишь так? — Я округлила глаза, а Илья заметно застеснялся.

— Ну, я так… Накидываю варианты. Чтобы ты к себе прислушалась.

— Я никогда не задумывалась… Просто хотела есть — и шла есть.

— А где именно в теле ты ощущаешь голод? — уточнил Илья.

Что значит «где»? Почему я должна об этом думать? Я начала злиться. Как всегда, когда мне задают вопрос, который ставит меня в тупик.

— Вроде как внизу живота. Ноет.

— Пф, — поморщился он. — Внизу живота полно всего. Прислушайся к телу! Может, оно вовсе не еды просит…

Потом мы, как обычно, поехали в студию. Илья рассказал мне о новом вокальном приеме. Что-то показал. Что-то я повторила. Но, когда взялась за песню, ничего, кроме фальцета, опять не получилось. Зато я отлично кашляла. И даже уже не стесняясь.

— Давай на сегодня все. Ты уже устала. — Говоря это, Илья опустил глаза. — Завтра попробуем еще!

Мне показалось, что говорил он не про меня, а про себя. На самом деле это он устал учить меня петь. Илья немного злился, но сдерживался. У него на шее появился ярко-красный сосудистый ошейник. Видимо, я столкнула его с бессилием. В начале нашего знакомства он уверенно решил, что сможет мне помочь. А оказалось — нет, не может. Мы оба это понимали. Но пока никто из нас не решался позвать на помощь кого-то еще.

Возможно, я спела бы лучше. Но версия Ильи о природе моего голода все время крутилась в голове, мешая сконцентрироваться. Меня поразило, насколько я не знаю свое тело. И путаю чувства. Ведь если я не могу отличить обычный голод от сексуального, что я вообще о себе знаю? И как могу делать выбор? Часть меня не могла в это поверить и спорила. Другая часть прислушалась к Илье и начала сканировать тело в поисках правды. Даже сейчас я смотрела, как Илья достает из рюкзака протеиновый батончик, и думала: «Я действительно хочу съесть эту якобы полезную мешанину?»

— Ты хочешь батончик?

— Вот стою и думаю…

Илья разворачивал ярко-желтую упаковку. Какие же красивые все-таки у него руки. Редкий случай, когда мужские пальцы нравятся больше, чем свои. Я представила, какие они нежные. Как прикасаются к моей верхней губе, обхватывают шею, убирают с лица волосы, трогают ключицы и мочку уха. У меня по телу побежали мурашки. Голод невозможно отрицать. Только теперь я внимательно к нему присмотрелась. Оказывается, он появляется не только внизу живота. Призывные его уколы ощущались и на лобке, и в верхней части бедер, и в паху, и даже на копчике. Еще я чувствовала приятный ток в плечах и руках. Короче, если я и хотела есть, то это был точно не батончик.

— Хочешь? — Илья спросил, как в последний раз.

— Нет. Его я точно не хочу! — уверенно ответила я.

Когда мы прощались, Илья впервые коснулся меня. Он тронул мои пальцы очень быстро, всего на секунду. Но этого оказалось достаточно, чтобы я почувствовала голод в каждой частичке своего тела.

4 Глава

Я проснулась от того, что, казалось, не могла проглотить какой-то шарик. Прямо между моими раздутыми гландами застрял огромный сгусток боли. Сначала я подумала, что это раны от вчерашнего вокала. Но жуткая резь в миндалинах указывала на ангину. Попытка оторвать голову от подушки вызвала разноцветные пятна в глазах. И я поняла, что вынуждена отменить встречу с Ильей.

А у меня ведь был шанс провести этот день иначе… не одной. Но теперь мне придется лежать и скучать, до сих пор ощущая кожей вчерашнее прикосновение Ильи. Оно осталось на мне, словно крем или легкое масло. Хотя я до сих пор не успела уловить, как пахнет мой друг. Собственный аромат Ильи все время перебивался запахом его винтажной кожаной косухи. Получалось, что мужской объект не был до конца распознан. И мой недоверчивый мозг требовал ясности, чтобы сложить пазл и понять, как поступить. Он попросту завис, не понимая, что нужно делать: то ли вырабатывать на этого парня антитела, то ли запускать в живот следующую партию бабочек.

Неожиданная простуда меня совсем не удивила: это была обычная реакция организма на стресс и последующее самобичевание. Прошел месяц, а я так и не запела как Адель. Внешне я, конечно, держалась, но внутри уже накипело. Мой организм предпочитал, чтобы самоедством я занималась уже лежа в постели. Хорошо, что вчера я постирала белье: оно еще пахло полевыми цветами и хвоей. Именно сейчас, вдыхая синтетический запах порошка, я захотела чистоты.

Я оглядела комнату. На подоконнике лежало заброшенное детское пианино, которое уже покрылось слоем пыли. А из архаичного деревянного серванта на меня возмущенно смотрела коллекция стеклянных клоунов, будто спрашивая: «Может, хоть ты нас когда-нибудь протрешь?» Даже холодные голубые стены, из-за которых я сняла эту крохотную квартиру в Кунцево, молили как следует их отмыть. Раньше я не замечала, что этот трогательный небесный цвет впитал в себя столько сигаретного дыма. Но я решила начать хотя бы с себя.

Я с трудом оторвала голову от подушки, кое-как встала и пошла мыться. И думать, как написать сообщение Илье, чтобы ему не показалось, что я его просто сливаю.

До него дошли мои сиплые голосовые сообщения. И он ответил, что сейчас же привезет мне антибиотики. Обо мне заботились. Я не могла этому сопротивляться и согласилась принять волшебные таблетки. К тому же у меня совсем не было денег на лекарства, а по словам Ильи, этот чудо-порошок должен был вылечить мне горло за один день.

Я собрала мокрые волосы в пучок, надела чистую одежду и замаскировала пару следов от акне. Потом собрала по углам комнаты скопившиеся клубки пыли, распылила немного персикового освежителя, сняла с сушилки парочку непрезентабельных разноцветных трусов и заправила кровать застиранным гобеленовым пледом. А через час раздался звонок в дверь.

Сегодня Илья казался совсем другим человеком: без щетины, с чистыми и подстриженными волосами. Теперь я могла с легкостью разглядеть его вытянутый овал лица, скулы и высокий лоб с тремя ранними морщинами. На нем было длинное пальто песочного цвета и принтованная черная рубашка. Я подумала: «Как же он хорош!» Особенно сейчас, без этой древней рокерской куртки.

— Я не один. — Илья держал в руках литровую банку малинового варенья. — С лекарством.

— Спер у бабушки? — улыбнулась я.

— Работаем в одном переходе, она сделала мне большую скидку, — пошутил он и шагнул в квартиру.

— Мне бы не хотелось тебя заразить, — предупредила я.

— Займемся лечением! Надеюсь, чай у тебя есть? — Илья по-хозяйски вручил мне банку и стал снимать замшевые туфли.

Мозг вынес решение, что Илья пахнет ягодами. И мне понравилась такая сладкая ассоциация.

Пришлось искать в шкафу полупустые пачки, чтобы собрать хороший чай. Я ссыпала все остатки заварки в белый чайник с китайским иероглифом и залила их кипятком. Кухня наполнилась запахом черной смородины, карамельного молочного пуэра и кислого каркаде. Жидкость приобрела красивый фиолетовый цвет. К сожалению, такой спонтанный креатив был единственным, чем я могла порадовать своего гостя.

— Ничего, что я напросился?

— Нет. Хорошо, что ты пришел. — Я в самом деле была счастлива, что теперь не одна.

Илья поискал чистое блюдце. Не найдя, закатал рукава своей выглаженной рубашки и помыл блюдце сам. Я не чувствовала за это неудобства. Он то и дело посматривал на меня как маленький английский бульдог: нависшие веки делали его глаза очень жалостливыми и просящими.

— Прикольная квартира. Голубые стены… Необычно.

Илья с легкостью открыл тугую крышку банки и плюхнул две ложки варенья в хрустальное блюдце. Потом пальцем подобрал со стола случайное алое пятнышко и отправил его в рот.

— Под цвет глаз выбирала?

Его ярко-розовый язык был огромным. Когда он говорил, в глаза бросалось приподнятое мягкое нёбо. Вот это физиология! Такому встроенному аппарату мог позавидовать любой академический певец. Но я не стала это озвучивать, уже зная, что эстрадники критически относятся к классическому пению.