Между Кроносом и Кайросом. Когда всё привычное перестаёт работать

Не меньше самой защиты меня вдохновило признание нашей работы. Осенью 1991 года Московский станкостроительный завод «Красный пролетарий», узнав о наших исследованиях, пригласил меня с коллегой выступить перед группой по автоматизации. Доклад произвёл хорошее впечатление, и нашу разработку включили в план научных договоров на 1992 год: предстояло доработать и внедрить наше ПО на все станки с ЧПУ3, выпускаемые заводом.

Кроме того, мне удалось применить свои навыки программирования и присоединиться к группе, которая разрабатывала системы автоматизации на базе персональных компьютеров. Эти машины тогда только появлялись на предприятиях и почти не имели нужного программного обеспечения. Мы и занялись тем, чтобы закрыть этот пробел. Сначала создали систему для механического производства Новгородского химкомбината, затем организовали кооператив и к концу 1991 года продали нашу разработку ещё одному крупному предприятию. Всё это ощущалось как движение в неизведанное, где каждый шаг становился небольшим, но настоящим открытием.

Пока работа открывала передо мной одну дверь за другой, дома ждала семья. Мы с Леной были одноклассниками, сидели за соседними партами, дружили и ссорились, а после школы снова потянулись друг к другу и уже остались вместе. Нам было по двадцать, когда дружба переросла в то самое «да». И мы были не первыми: две пары из нашего класса успели пожениться раньше.

Через год у нас родилась Оля, подвижная и шустрая девочка, которая внесла в дом бесконечное движение. Ещё через два года появился Славик, спокойный, улыбчивый, словно созданный уравновешивать сестру. В 1991 году Оле исполнилось восемь, Славику — шесть, и дом жил их голосами, играми и первыми школьными тетрадками.

Рядом были друзья, совместные праздники, летний отдых в палатках, привычные радости и увлечения. Всё это складывалось в жизнь, которая ощущалась насыщенной и полной. Казалось, всё идёт как надо: позади был важный рывок, впереди открывалась ровная, светлая дорога. Путь был понятен, и будущее тоже.

1991 год стал переломным не только для меня, но и для всей страны. Экономика практически перестала функционировать, и любой привычный товар или услуга быстро превращались в дефицит. Талонная система, введённая как временная мера, только усугубляла ситуацию, и каждая покупка становилась испытанием многочасовой очередью. Запущенная правительством антиалкогольная кампания обернулась стремительным ростом преступных группировок, которые быстро прибрали к рукам доходы от подпольной торговли спиртным.

Декабрь 1991 года стал финальной точкой существования Советского Союза. События разворачивались стремительно. Республики объявляли о своей независимости одна за другой, а Беловежские соглашения окончательно закрепили распад СССР. Новый год страна встретила уже как Российская Федерация, с тревогой и ощущением, что привычный мир уходит безвозвратно.

Одной из первых экономических мер нового правительства стала либерализация цен, так называемая «шоковая терапия». 1 января 1992 года полки магазинов по-прежнему были пусты, но те немногие товары, что всё-таки попадали на прилавки, вдруг стали стоить в два, а то и в три раза дороже. Через неделю цены снова подскочили. Продукты, лекарства, одежда дорожали с такой скоростью, что рубли, ещё вчера казавшиеся деньгами, превращались в бесполезные фантики.

Особенно тяжело приходилось пожилым. Пенсии не менялись, а цены улетали в космос. На улицах стало привычным видеть стариков, роющихся в мусорных баках в поисках чего-то съестного. То, что раньше казалось страшилкой из советской пропаганды про загнивающий Запад, вдруг стало реальностью. Горькой, унизительной, нашей.

Инфляция 1992 года достигла безумных 2500%. Иными словами, в среднем всё подорожало в 25 раз! Для многих людей сейчас это просто цифры, но для нас тогда это было ежедневное выживание. Утром — одна цена на хлеб, вечером — уже другая. Зарплаты, если их вообще платили, приходили с задержками и не поспевали за этим безумием.

Вскоре стоимость многих промышленных товаров стали указывать не в рублях, а в «у.е.», условных единицах. В скобках сначала добавляли пояснение: «1 у.е. = 1 доллар». Однако вскоре эти пояснения исчезли как ненужные: все и так понимали, что это значит. Доллар ворвался в нашу жизнь и занял недосягаемо высокое место на пьедестале. Он буквально стал универсальным языком экономики, диктуя свои правила и подтверждая, что старый порядок рухнул, уступив место новому миру, в котором всё измерялось в «зелёных».

Предприятия бились, как рыба на льду: без планов, без централизованных поставок, без заказов. Им приходилось самим искать клиентов, договариваться о закупках, изобретать новые способы выживания. У многих просто не осталось денег даже на зарплаты. А про развитие и говорить нечего. Договоры на разработки исчезли, будто их никогда и не существовало.

Жизнь менялась не только в экономике. Язык наполнялся новыми словами: «бизнес», «предприниматель», «коммерсант». Эти слова звучали заманчиво, но часто оставались за гранью закона, который, казалось, полностью растворился. Милиция, как и все остальные, пыталась выживать: зарплаты обесценились, и люди в форме начали «подрабатывать» у тех, кто мог заплатить. Страна погружалась в хаос.

Этажом ниже жила молодая семья с тремя детьми. Их старший сын дружил с нашим Славиком, и мы часто общались, иногда даже вместе отмечали праздники.

Однажды супруги выбрались в ресторан, где один «бизнесмен», перебрав с алкоголем, выхватил пистолет и начал стрелять в потолок. В какой-то момент он пошатнулся и выстрелил в сторону. Пуля угодила нашему соседу в голову. На похоронах его жена стояла бледная, растерянная, с заплаканными глазами, а к ней прижимались трое детей.

Стрелявшему дали условный срок и обязали выплачивать пособие семье погибшего. Через пару лет выплаты прекратились: то ли его фирма лопнула, то ли он сам исчез.

Для нас это стало символом того времени: человеческая жизнь ничего не стоила, а закон и безопасность существовали где-то отдельно, в другой реальности.

* * *

Завод Красный пролетарий, с которым у нас были предварительные договорённости, первым сообщил об изменении планов по совместной работе. Более того, вскоре там и вовсе прекратили выпуск станков с ЧПУ: изделия были слишком дорогими и не находили покупателей.

В первой половине 1992 года мы пытались доработать нашу систему автоматизации и найти новых заказчиков, но к лету стало ясно, что предприятия не готовы к таким затратам. Они едва справлялись с текущими расходами. Кооператив пришлось закрыть.

Преподавание оставалось единственным стабильным источником дохода, но уже не обеспечивало даже базовых потребностей. Оставалось горькое ощущение, что всё, что я долго и упорно строил, стало никому не нужно. Прежняя система ценностей рухнула, а другая ещё не сложилась. Чтобы выжить и, если повезёт, найти своё место в этом новом, жёстком и непредсказуемом мире, нужно было отказаться от старого и искать то, что со временем можно было бы назвать своим.

Я продавал мясо на рынке, каждый раз съёживаясь под удивлёнными взглядами студентов, которые никак не ожидали увидеть своего преподавателя за прилавком, заваленным тушами. Договаривался как посредник с леспромхозом и сомнительной конторой, пытавшейся отправлять лес за границу. Когда пришли первые вагоны, вместо добротных брёвен там оказались только кривые, никому не нужные палки. В те времена и за меньшее могли жестоко свести счёты. После этого каждый вход в мой тёмный подъезд ощущался как шаг в ловушку. Такие места тогда нередко становились ареной расправ, и я невольно втягивал голову в плечи, ожидая расплаты за чужой обман.

Весной 1992 года я открыл свою компанию Трай (от англ. try — «попытка»). Как и многие в то время, занимался тем, что тогда называли бизнесом. Покупателей и продавцов находил через знакомых, платил посредникам комиссию и оставлял разницу себе. Продавал комбикорма, сахар и другие товары, сам вёл бухгалтерию и сдавал отчётность. Заработка хватало лишь на то, чтобы держаться на плаву.

В начале 1993 года я начал работать с Новгородским мебельным комбинатом: находил магазины, готовые брать их продукцию, организовывал поставки и даже сам грузил товар. Через какое-то время директор предложил сделку: если беру на работу его зятя, то он выделяет нам дефицитный товар. Согласился, и бизнес стал налаживаться. Пожалуй, это был мой первый маленький успех в те трудные годы.

⠀

Пойманный ветер перемен

Не всё тогда было окутано мраком. Временами на тёмном небосклоне вспыхивали отблески чего-то нового, светлого, манящего. Мир вокруг стремительно менялся. С падением железного занавеса вчерашние противники становились партнёрами. Запад не просто распахнул плотно закрытые двери, а сам шёл навстречу, протягивая руку сотрудничества.

Одним из первых таких «рукопожатий» стала бизнес-школа «Норман» — совместный проект Телемаркского колледжа и Новгородского университета, который финансировался норвежским МИДом.

Ещё в институте английский стал для меня чем-то большим, чем просто предмет. Полки заполняли словари и книги в оригинале, диплом защищал на этом языке. Потом в обществе российско-американской дружбы он впервые зазвучал в разговорах с иностранцами. То, что начиналось как хобби, вдруг стало пропуском в новый мир, дверью в который для меня стал Норман.

Мне сразу удалось включиться в работу. Помогал с организацией, переводил, участвовал в подготовке первой сессии. Когда бизнес-школа получила грант на четырёхмесячную стажировку в Норвегии для преподавателя из Новгородского университета, понял, что это шанс. Мой Кайрос. Не мимолётный, а настоящий, осязаемый.

После защиты кандидатской и всех потрясений начала девяностых хотелось одного — вырваться за границу, пожить там, вдохнуть другой воздух. Ради этого я даже учил два языка сразу: немецкий по чётным дням, французский по нечётным. И вот возможность появилась. Не думал, не взвешивал. Просто схватил её обеими руками.

⠀

* * *

В норвежском языке есть слово tettsted, буквально «плотно заселённое место». Оно как нельзя лучше подходит для описания Бё (Bø), где проходила моя стажировка. Городок раскинулся в узкой долине, частично забравшись на склоны гор, — живописное, почти игрушечное место. В нём жило около пяти тысяч человек, но с началом семестров на улицах появлялись велосипеды, рюкзаки, студенты, и тихий Бё оживал.

Стажировка началась в первый день ноября 1993 года, как раз когда Бё укрыло первым снегом. Та зима выдалась ранней и щедрой: даже выросший в северной части России, я не помнил таких сугробов, местами поднимавшихся до второго этажа. За окном — белая тишина, а в моём маленьком офисе — мягкое жужжание компьютера и стопка книг. Моей задачей была подготовка и помощь в проведении курса по экономике предприятия: конспекты, таблицы, задачи, поиск примеров, близких и понятных студентам Нормана.

Когда начались занятия, которые мы проводили вместе с норвежским преподавателем в России, вопросы посыпались один за другим, глаза студентов горели. В какой-то момент поймал себя на мысли, что просто наслаждаюсь процессом. Успешная сессия принесла отличные отзывы и продление стажировки ещё на полгода для разработки новых курсов и дальнейшего развития программы.

Почти сразу после приезда записался на курсы норвежского для иностранных студентов. Проблема всплыла сразу, поскольку группа занималась уже более двух месяцев. Преподаватель качала головой, мол, разрыв слишком большой. Пришлось уговаривать и обещать, что догоню. После короткой паузы она вздохнула и сказала: «Ладно, попробуем. Но вернёмся к этому разговору через пару месяцев».

Это меня только подстегнуло. Занимался каждый день по несколько часов. Через четыре месяца на вечеринке решился заговорить с норвежцами на их языке. Запинался, говорил коряво, вставлял английские слова, но разговор пошёл. Смех, жесты, одобрительные кивки. И вдруг почувствовал, как внутренний барьер, тот самый, что всегда мешает заговорить на новом языке, дал трещину.

К концу года выпускной экзамен был позади — важный шаг к следующему этапу. Оставаться в Норвегии можно было только одним способом: поступить на первый курс как обычный студент.

Решение далось непросто. После кандидатской и преподавания в университете снова оказаться первокурсником было странно и даже немного обидно. Но желание остаться перевесило всё. Ставка была на совмещение учёбы и работы в Нормане и на других проектах. Одному из них суждено было стать началом новой мечты.

Всемирный банк реконструкции и развития проводил семинар о том, как российской промышленности минеральных удобрений адаптироваться к новым рыночным условиям. Тендер на его организацию выиграла норвежская фирма, привлекшая Телемаркский колледж в качестве субподрядчика. Мне поручили подготовку бизнес-кейса на примере одного химического завода. Хотелось не просто описать предприятие, а понять суть его проблем и показать возможные решения, соединив теорию с реальностью.

Когда материал передали клиенту, реакция оказалась неожиданной. По дороге на семинар две сотрудницы Всемирного банка вежливо выразили соболезнования по поводу «неудачно подготовленного кейса», словно между делом поставив на мне клеймо неудачника.

Однако на семинаре всё перевернулось. После моего рассказа о заводе, его проблемах и возможных решениях по залу словно прошла волна: руки потянулись вверх, один вопрос цеплялся за другой, в разговор втягивались всё новые люди. Обсуждение быстро переросло в спор и не утихло даже на следующий день. Моё детище, которое многие уже мысленно проводили в последний путь, вдруг ожило и начало жить собственной жизнью.

Когда всё закончилось, ко мне подошёл директор одного из предприятий и предложил помочь с реструктуризацией. Проект не состоялся, но тогда впервые мелькнула мысль о карьере в консалтинге.

Середина 1990-х была временем, когда многие западные компании, в том числе норвежские, присматривались к России. Осенью 1994 года я подключился к проекту, который округ Телемарк и компания Norsk Energo запустили, чтобы оценить потенциал для совместного бизнеса на Северо-Западе страны. Когда работа завершилась, руководитель проекта порекомендовал меня в энергетическое подразделение компании, где как раз играли с идеей импорта ночной электроэнергии из России. С осени 1995-го я словно вёл сразу две машины: вместо обычных двух лет укладывал второй и третий курсы в один и раз в неделю ездил в Осло работать в Norsk Energo.

На тот момент компания входила в число пятисот крупнейших в мире. Её деятельность охватывала алюминий, нефть и газ, удобрения и электроэнергетику. Контрольный пакет принадлежал норвежскому государству.

Год, когда работа и учёба шли рука об руку, стал настоящей школой. Впервые удалось увидеть изнутри, как живёт крупная западная компания, и заглянуть за кулисы энергетической отрасли. Работа над планом реструктуризации российского предприятия, где Norsk Energo имела миноритарную долю, стала хорошим испытательным полигоном. Там весь академический лоск слетал довольно быстро. Оставалось то, что работало.

Позже эти материалы легли в основу дипломного проекта. Главное же осталось не на бумаге. Это точно выразил Курт Левин, один из основателей современной организационной психологии: «Нет ничего практичнее хорошей теории».

⠀

Мосты сожжены… и слава Богу

За те два года учёбы в Телемаркском колледже мне удалось войти в новый для себя ритм, и он мне пришёлся по душе. Занятия словно приоткрывали двери в мир знаний, не только полезных, но и по-настоящему увлекательных. Всё яснее ощущалось, что есть большая разница между учёбой сразу после школы, когда это скорее обязанность, и обучением после опыта работы, когда уже понимаешь, зачем всё это и куда это можно прикрутить. К концу второго года у меня появилась цель — завершить этот этап образования на том же уровне, что и первый. Тот завершился защитой кандидатской в Питере. Здесь тоже хотелось получить степень в престижном университете.

Выбор пал на MBA (магистр управления бизнесом) в одной из лучших бизнес-школ Скандинавии — Norwegian School of Management BI в Осло, рядом с офисом Norsk Energo. Совмещать учёбу и работу казалось вполне реальным. Программа была платной, но стипендия, накопления и подработка давали уверенность, что справлюсь.

Учёба на MBA разительно отличалась от привычного формата обучения. Занятия шли с девяти до полудня, и каждый день был посвящён одному предмету. В аудитории нас было около тридцати, мы сидели полукругом, как в амфитеатре, и все видели друг друга. Вместо лекций — обсуждения, к которым требовалась серьёзная подготовка. Прежде чем выполнить задание, нужно было прочитать не главу, а целую книгу и в довесок кейс страниц на двадцать.

Преподаватели не диктовали готовых истин, а направляли ход дискуссии, расставляли акценты и помогали глубже погрузиться в тему. Экзаменов не было. Оценки ставились за участие в обсуждениях, качество презентаций и письменных заданий, как индивидуальных, так и групповых. Умение ясно выражать мысли и отстаивать свою точку зрения становилось ключевым.

Групповая работа стала настоящим испытанием. Бывало, готовишься целый день, а в ходе обсуждения твоё мнение просто игнорируют. Наше первое собрание растянулось с десяти утра до четырёх дня, и разошлись мы ни с чем, выжатые, раздражённые и разочарованные.

К концу первого месяца я чувствовал себя опустошённым и раздавленным. Причём было непонятно, что пошло не так. Ещё в прошлом учебном году удавалось проходить два курса за один, совмещая учёбу с работой в Norsk Energo и на проектах. Теперь же, отказавшись от работы и полностью сосредоточившись на занятиях, всё равно не справлялся.

Учёба всегда была моей стихией, подход к делу был выработан годами, но происходящее выбивалось из привычной схемы. К этому добавился переезд, долгие поиски квартиры и бессонные ночи: месяц назад у нас родился третий ребёнок. К концу сентября нервы были уже на пределе. Иногда ловил себя на мысли бросить всё к чёрту, пока не сорвало крышу.

Работу в Norsk Energo пришлось приостановить, а проситься обратно казалось унизительным. Возвращаться назад в Россию тоже не вариант, слишком это напоминало побег. Оставалось одно — стиснуть зубы и двигаться дальше. Иначе пришлось бы не только признать поражение, но и потерять веру в себя.

Выяснилось, что переживал не я один. Почти все участники были на грани — усталость, раздражение, стресс. Позже нам объяснили, что так и было задумано. Программа специально доводила до предела, чтобы увидеть, как каждый поведёт себя под давлением и что будет делать, когда конфликты начнут раздирать группы.

Каждую команду закрепили за психологом. На встречах говорили начистоту о том, что злит, где буксует и почему не ладим. Постепенно напряжение стало спадать, и мы нашли свой ритм. Давление никуда не делось, и выкладываться приходилось по полной. Но теперь оно подталкивало вперёд, а не ломало. И главное, появилось ощущение плеча: если попросишь, то тебе помогут, не задумываясь. Это была учёба на каком-то новом, заоблачном уровне и потрясающее чувство команды.

В качестве дипломного проекта нас отправили в «настоящий бой»: консалтинг для реальной компании, которая платила бизнес-школе за нашу работу. Мне удалось договориться о проекте с подразделением Norsk Energo, с которым я сотрудничал годом раньше и продолжал поддерживать связь.

Тогда энергетический рынок Скандинавии только начинал открываться для конкуренции, и компания как раз присматривалась к розничному сегменту. Мы погрузились в данные, пообщались с игроками рынка и разобрали внутренние процессы. Вскоре стало понятно, что Norsk Energo слишком громоздка и неповоротлива для динамичного потребительского рынка. Пауза после выступления перед руководством была красноречивее любых слов. Но вывод приняли и с ним согласились.

Погружение в скандинавскую деловую культуру оказалось не менее важным, чем сами знания. Там вошло в привычку говорить прямо, даже когда это было неприятно руководству, и держаться своей позиции.

⠀

Хочешь рассмешить Бога…

С Norsk Energo, куда меня взяли на работу после MBA, была предварительная договорённость: после периода адаптации и знакомства с бизнесом меня переведут в Россию. Поэтому мы отправили нашего старшего сына Славика к моим родителям. Последние два года он жил с нами и говорил по-норвежски как на родном, даже с телемаркским акцентом, который приобрёл в городе Бё. Он присоединился к сестре Оле, которая уехала на год раньше.

Но когда я вышел на работу, меня ждал сюрприз. Вместо быстрого возвращения в Россию мне предложили провести первый год в Норвегии, назначив на позицию менеджера по развитию бизнеса и оформив экспатский контракт. Это означало, что жильё оплачивалось, зарплата была выше ожиданий, но договор был рассчитан всего на год, после чего компания принимала решение о продлении. Тогда я не придал этому значения. Заряженный знаниями, с огромным энтузиазмом приступил к работе, готовый свернуть горы.

Проектов хватало, но многие шли по инерции, без глубины и реальных шансов на воплощение, словно ради галочки. На совещаниях звучали бодрые отчёты, все кивали, но внутри всё сильнее ощущалось, что машина буксует. Знания, полученные на MBA, быстро вышли за рамки учебных кейсов. В итоге записка с конкретными предложениями по улучшению процессов пошла дальше по инстанциям и обсуждалась на совете директоров. Вскоре последовал мой перевод сначала в финансы для оценки проектов, а затем в отдел стратегии, где появилась возможность участвовать в изменении этих самых процессов.

В новой роли меня привлекал широкий охват задач: анализ новых возможностей, рыночных трендов, корректировка стратегий для текущих проектов. Кроме того, через меня продолжались переговоры с РАО ЕЭС, которые позже завершились договором об экспорте российской ночной электроэнергии на рынок Северной Европы. В общем, не сказать, что это была работа мечты, но и жаловаться было бы грех. Контракт продлили ещё на год.

Не раз бывало, что всё идёт как по маслу, от успеха начинает кружиться голова и появляется вера в собственную непогрешимость. Ошибки не заставляют себя ждать, и жизнь быстро ставит всё на свои места. В этот раз оплеуха прилетела совсем не оттуда, откуда её можно было ждать.

Летом мы приехали в Новгород, чтобы снова забрать старших детей в Норвегию. Оля встретила нас холодно. В этом возрасте друзья становятся центром мира, а всё остальное — помехой. Норвегия казалась ей ссылкой. Она спорила по каждому поводу, грубила, умела уколоть точно и больно.

За несколько дней до отъезда мы снова поссорились. Я сорвался и дал ей пощёчину. Рука ещё не опустилась, а внутри уже всё оборвалось. Тут же начал извиняться, сбивчиво и неловко, повторяя, что такого больше не будет. Оставшиеся дни дочь словно проверяла меня на прочность: резкими словами, демонстративным молчанием, холодным взглядом.

На российско-финской границе она вдруг сказала: «Пап, после вчерашней вечеринки голова трещит. Купишь пивка?»

Ей было пятнадцать.

Я выбрал самое крепкое и горькое пиво и молча протянул ей банку. Она сделала пару глотков, поморщилась, но не выпускала банку из рук до следующей остановки. Там, не глядя на меня, вылила остатки пива в траву.

Это был звоночек. Старшие дети выросли, и моё мнение уже не имело прежнего веса. Пришлось искать другой способ быть услышанным. Стал учиться говорить с ними как со взрослыми и всерьёз слушать, что они думают.

В Норвегии Оля пошла в британскую школу, а Славик вернулся в норвежскую словно и не уезжал.

После учёбы на MBA меня переполняли идеи, как применить новые знания к российской реальности. Так появились несколько статей, отправленных в новгородскую областную газету. Их не опубликовали, зато у меня взяли интервью под заголовком «Наши „мозги“ дорого стоят в Норвегии», где я рассказывал о жизни в этой стране.

Спустя год редакция обратилась снова, поскольку первое интервью вызвало большой отклик у читателей. Вторая публикация вышла в марте 1999 года под заголовком «Поэтом можешь здесь ты быть, а гражданином не обязан». На этот раз удалось поделиться уже своими мыслями и идеями.