Ешкин Серафим

Глава 5, в которой я оказываюсь не в своей комнате

Варя крепко спала. Поцеловав её в тёплую, пахнущую детским шампунем макушку, я легла рядом. Долго смотрела в темноту, пока глаза, привыкнув, не начали различать привычные контуры: дверцу шкафа, стул с небрежно брошенными джинсами, силуэт настольной лампы. Обычный набор вещей, окружающих обычного человека. Только моя жизнь, доставшаяся мне в наследство от судьбы, давно перестала быть обычной.

Я закрыла глаза — и провалилась. Не в сон, где картинки сменяют друг друга, как в калейдоскопе, а куда-то ещё.

Вы когда-нибудь засыпали, внезапно осознавая, что не спите, но и не бодрствуете? Что находитесь в пограничном состоянии, где законы физики теряют свою власть, а время растягивается, как сырая резина? Это было оно. Состояние «между», расширившись до бесконечности, стало огромным, звенящим пространством.

Я открыла глаза. Я стояла на чём-то, что ощущалось как пол, но выглядело как застывший свет. Ослепительно-белое, сияющее, оно простиралось во все стороны, не имея горизонта. Вокруг царила тишина — не отсутствие звука, а присутствие самой жизни.

— Привет, — произнёс голос. Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Я резко обернулась. Никого.

— Я здесь, — отозвался голос, мягко вибрируя где-то внутри грудной клетки. — Просто смотри.

И я увидела.

Я увидела себя со стороны. Это было пугающе и восхитительно одновременно — будто я отделилась от собственного тела, оставив его в кровати, и теперь смотрела в самую суть. У меня за спиной были крылья. Огромные, мощные, они светились не как электрическая лампочка, а как пульсирующее живое тепло. Будто кто-то, собрав весь свет, который я когда-либо видела — от первого рассвета до улыбки Вари, — сложил его за моей спиной, придав ему форму моей истинной природы.

Я подняла руку — крылья дрогнули, сбросив золотистую пыльцу света. Я повернула голову — они качнулись, подчиняясь моему намерению, точно так же, как рука или дыхание. Они не были «пришиты» к телу; они были естественным продолжением моей воли.

— Что это? — прошептала я, и голос мой прозвучал здесь странно, пугающе чисто.

— Ты, — ответил голос. — Та, кем была до того, как родилась. Та, кем станешь, когда вернёшься.

— Я… я ангел? — слова давались с трудом, спотыкаясь о реальность.

— Нет. Ты — архангел. Когда-то ты была просто светом. Потом выбрала тело. Согласилась прийти сюда, чтобы пройти через всё это: через боль, через потерю, через ледяную пустоту развода. Чтобы вспомнить, кто ты на самом деле. Чтобы другие, глядя на тебя, исцеляли свою собственную боль, даже не понимая, в чём источник их спасения.

Я смотрела на крылья — красивые, пугающе величественные — и вдруг поняла: они всегда были там. С самого раннего детства. Просто я, принимая их за игру воображения, думала, что все дети чувствуют за спиной нечто тёплое. Но нет. Не все. Моя «странность» имела имя, и это имя было вовсе не «невроз».

— А он? — спросила я, и мысль об Артёме отозвалась глухим эхом в этом сияющем пространстве. — Артём. Он знает?

— Он чувствует. Но не понимает. Пока.

— У него есть крылья?

— У всех есть. Просто большинство, прожив жизнь, так их и не замечает. Они слишком заняты тем, чтобы считать ложки сахара в кофе.

Голос умолк. А я стояла, чувствуя, как крылья пульсируют, дыша в такт со мной. И тут я подумала о Варе. О её кривом зайчике, о рисунках, о том, как она, обнимая меня, шепчет: «Я с тобой».

Крылья дрогнули — мощный поток света хлынул по спине, наполняя меня силой, которой я никогда не знала. Я понимала: это только начало. Я, не осознающая и половины того, что должна постичь, стояла на пороге огромной тайны. Но одно знала точно: я не просто психолог. Не просто мама. Не просто женщина, оставленная мужем. Я — Анна. У меня есть крылья. И я начинаю вспоминать, как ими пользоваться.

Разумеется, в голове моментально всплыл десяток профессиональных диагнозов: от последствий нервного истощения до посттравматического бреда. «Это просто психосоматика, — твердила я себе, глядя на пустую комнату, где воздух, казалось, вибрировал от странного напряжения. — Ты не спала трое суток, вот мозг и пытается сгенерировать хоть какой-то смысл в хаосе твоего развода». Но голос, прозвучавший не снаружи, а где-то на самой границе моего сознания, наотрез отказывался укладываться в рамки привычной доказательной медицины.

Я проснулась утром — в своей комнате, под старым одеялом. Варя уже возилась в кровати, напевая что-то про белочку. Солнце пробивалось сквозь шторы, играя в пылинках. За спиной было странное, почти щекочущее ощущение тепла, которого там никогда раньше не было. Я улыбнулась, потянулась, чувствуя удивительную лёгкость в плечах, и пошла варить кашу. Настоящую, тёплую, самую важную кашу на свете.

Похоже, скучно не будет.

Глава 6, в которой я знакомлюсь с куратором и он предлагает мне иллюзорный кофе

На вторую ночь я уже ждала. Уложив Варю, долго сидела в темноте, слушая её ровное, доверчивое дыхание. Поцеловала в тёплую макушку, выключила свет и легла, вглядываясь в потолок. «Ну, давай, — подумала я, закрывая глаза. — Где там мои крылья? Пора просыпаться».

Я провалилась в сон мгновенно, быстрее, чем успела моргнуть.

В этот раз пространство, встретившее меня, было иным. Никакой белой пустоты, никакой дезориентации. Я стояла в коридоре, который казался бесконечным, но при этом уютным, словно старая библиотека. В самом конце — единственная дверь из тёмного дерева. Я толкнула её, чувствуя лёгкое волнение, будто вхожу в кабинет к строгому профессору, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

Кабинет оказался небольшим, почти аскетичным: рабочий стол, два стула и стеллаж с книгами, названия которых ускользали, стоило сфокусировать взгляд на корешках. За столом сидел мужчина. Ни крыльев, ни нимба, ни того величественного сияния, которого я, грешным делом, ожидала. Обычные очки в тонкой оправе, уютный шерстяной свитер, спокойный, глубокий взгляд человека, видевшего всё, но ничему не удивляющегося.

— Садись, Анна, — он кивнул на свободный стул. — Кофе не предлагаю — здесь всё иллюзорно. Но если хочешь для порядка, могу сделать вид, что заварил.

Я попыталась вообразить этот «виртуальный» кофе, надеясь, что горячая кружка в руках вернёт меня в привычную колею. Но всё было тщетно. Рациональная часть меня — та самая, что годами привыкла доверять только фактам и протоколам, — билась в конвульсиях, яростно отрицая происходящее.

— А настоящий? — спросила я, садясь и чувствуя, как реальность кабинета странно подстраивается под меня.

— В твоём мире — да. Здесь — лишь иллюзия, созданная нами за миллионы лет тренировок. Мы учимся имитировать материю так же легко, как вы учитесь дышать.

Он смотрел на меня тепло, почти отечески. Так смотрят на давнего знакомого, встреченного спустя годы разлуки.

— Объясни мне, — голос мой дрогнул. — Ты сказал, что я — архангел. Но посмотри на меня. Я — психолог, который сам едва держит голову. Я — мать, пытающаяся скрыть от дочери, что её папа ушёл. Я — женщина, брошенная мужем, до сих пор по привычке варящая кофе на двоих. Как это всё сочетается в одном теле? Разве божественность — это не про свет и вечность? Почему я чувствую себя такой… сломанной?

Он улыбнулся.

— А это, Анна, одно и то же. Твоя работа — проходя через боль, выходить из неё целой.

— То есть моя профессиональная деформация — это кармическая задача? — я нервно усмехнулась.

— «Ты сходишь с ума», — шептал внутренний голос. — «Это обычная галлюцинация».

Но другая, пугающе живая часть меня отзывалась на это присутствие с какой-то извращённой, нелогичной готовностью. Верить в «кураторов» и архангельские сущности? Это было так же нелепо, как пытаться лечить пневмонию заговорами. И всё же, отрицать очевидное — то, что я чувствовала каждой клеточкой, — становилось всё труднее.

— Ты — маяк, — продолжил он, не обращая внимания на мой скепсис. — А маяки, стоящие на острых скалах, никогда не знают покоя. Твоя боль — это не сбой программы, это твоё топливо.

— Красиво, — прошептала я, чувствуя ком в горле. — И страшно.

— Правда, приходящая к нам, часто бывает такой.

Я пробовала всё: дыхательные практики, медитации на заземление, даже старую добрую технику «здесь и сейчас». Я доказывала самой себе, что этот «куратор» — лишь плод моего расщеплённого сознания, способ психики сбежать от невыносимой реальности ухода Артёма. Но когда в ответ на мои доводы «куратор» привёл факт из моего прошлого, о котором не мог знать никто, я поняла: спорить бесполезно. Я приняла это не потому, что вдруг поверила в чудеса, а потому, что реальность вокруг меня необратимо изменилась, и мой привычный инструментарий психолога здесь оказался кучей бесполезного лома.

— А Артём? Он знает, кто я? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в руках.

— Чувствует. Но не знает. Его душа помнит тебя, она кричит, пытаясь достучаться до физического тела. Но тело, испугавшись масштаба твоей любви, закрылось, как панцирь.

Мы говорили долго. О сделках с самим собой, о некротическом процессе духа, о том, что я могу только отпускать. Когда он замолчал, я поняла, что в моей голове больше нет места для медицинских справочников.

— Сколько ещё это будет длиться? — спросила я, когда он подошёл к окну, выходящему в застывший сад.

— До марта. Когда боль, уменьшившись до размеров напёрстка, перестанет иметь значение. Когда ты, наконец, перестанешь ждать «возвращения» и начнёшь просто жить.

— Март, — повторила я, пробуя слово на вкус, как горькое лекарство.

— Да. А пока — иди, Варя проснётся через час.

Я вынырнула.

Комната встретила меня густой, почти осязаемой темнотой. Слышалось ровное дыхание Вари. Я лежала, уставившись в потолок, и думала: «Март». У меня есть время до весны, чтобы научиться быть собой, а не «половинкой» кого-то другого.

Ёшкин серафим.

Хорошо, что иллюзорный кофе не пришлось пить. А то от него, даже ненастоящего, у меня наверняка была бы бессонница. Я закрыла глаза, и впервые за долгое время сон был глубоким, без картинок.

Глава 7, в которой я знакомлюсь с монстром и он мне не нравится

— Завтра будем разбирать твоего монстра, — сказал куратор, прощаясь в конце нашей ночной беседы.

Я не придала этому значения. Ну монстр и монстр. Я психолог, я проводник — за свою практику, насмотревшись всякого, я уже почти ничего не боюсь. У одной клиентки, страдавшей от тяжёлых панических атак, в сердечной чакре сидела сущность, напоминающая спрута — она цепко держала её за эмоции. У другого, жалующегося на постоянный ком в горле, чёрный сгусток блокировал возможность произнести правду. Я, чистившая и запечатывавшая подобные вещи, считала это просто «рабочей рутиной». Но я не подозревала, что встреча с моим собственным монстром станет совсем иной историей.

В ту ночь, провалившись в сон, я оказалась не в уютном кабинете куратора.

Зал — огромный, ослепительно белый и пустой — встретил меня звенящей тишиной. Посередине, сжавшись в комок, стояла я. А напротив — ОНО.

Если вы, читатель, никогда не видели демона — и не надо. Это не рога и копыта, не красное чудище из дешёвых мультиков. Это тьма, принявшая форму. И эта форма, глядя на тебя, просто ждёт.

Оно походило на чёрную смолу — текучую, живую, непрерывно перетекающую из одного состояния в другое. Оно пульсировало, будто дышало, и, казалось, заполняло собой половину пространства, давя на меня своей вязкой тяжестью.

— Познакомься, — раздался голос куратора, появившийся где-то справа. — Это твоя Первозданная Тьма. То, что ты бережно взращиваешь внутри себя после расставания с Артёмом.

— Моя?! — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё заледенело.

— Твоя, — сухо подтвердил он.

Я смотрела на эту массу, чувствуя, как она странным образом отзывается во мне. Где-то внизу живота, там, где живут самые глубинные страхи, шевельнулось что-то до боли знакомое. Оно откликалось на каждый мой удар сердца.

— Красавец, — ядовито бросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Прямо мечта поэта.

— Он рос, питаясь твоей болью, — продолжал куратор. — Каждый раз, когда ты плакала — он увеличивался. Когда надеялась, что Артём вернётся — крепчал. Когда, обессилев, шептала себе: «Может, я что-то делаю не так?», — он урчал от удовольствия.

— Он урчал? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Метафорически.

Чёрная масса, словно почуяв моё внимание, медленно вытянула щупальце и потянулась в мою сторону. Я инстинктивно отпрянула.

— Не бойся, — сказал куратор. — Здесь ты сильнее, просто пока не осознаёшь этого. Ты — та, кто это вырастила, ты — та, кто может это уничтожить.

Я всмотрелась в чёрную поверхность монстра и вдруг увидела: тьма была слоистой, как пережжённый пирог. И начинкой, скрытой глубоко внутри, была моя боль. Первый слой — обида, въевшаяся в самое нутро. Второй — унижение, пропитавшее каждую клетку тела. Третий — липкий страх, сковывающий движения. Четвёртый — чувство вины, грызшее меня по ночам. Пятый — отчаяние, заполнившее меня до краёв, до самого горла.

Каждый этот слой был создан мною. Я поливала их слезами, кормила бесконечными мыслями о «счастливом прошлом» и взрастила этого монстра в собственной груди.

— Это не Артём сделал, — сказала я тихо, осознание накрыло меня, как ледяная волна. — Это сделала я.

— Артём стал спичкой, — голос куратора стал мягче. — Он поднёс огонь, но костёр, разгоревшийся после, ты поддерживала сама.

— Значит, я могу его потушить? — Да. Просто посмотри на него глубоко, до самого дна. И скажи себе ту правду, которую ты так долго прятала даже от самой себя.

Я посмотрела. Туда, где было больнее всего, где корни этого монстра, уходящие глубоко в моё подсознание, переплелись с моим естеством. Я начала говорить, и слова давались с трудом, будто я вырывала их из собственного сердца:

— Я не виновата. Я сделала всё, что могла, и имею полное право остановиться. Я любила, я боролась, я отдавала всё, но я имею право на покой. Я надеялась до последнего вздоха, но теперь я имею право отпустить.

Чёрная масса дёрнулась, заволновалась, словно кипящая смола, и на глазах начала уменьшаться. Чуть-чуть, почти незаметно, но я видела — она сдалась под напором моей искренности.

— Прогресс, — констатировал куратор. — Завтра, когда вернёшься сюда, продолжай.

Я вынырнула из сна в холодную темноту своей спальни. Тяжело дыша, я чувствовала: там, где раньше, давя, висела мёртвая тяжесть, стало легче. На миллиметр, на песчинку, но легче.

Варя во сне повернулась и тихо позвала: — Мама…

Я поправила ей одеяло. Поцеловала в лоб, пахнущий детским шампунем и чистыми снами. В моём животе, свернувшись калачиком, всё ещё жил монстр размером с чемодан. Но я уже знала — завтра я вооружусь правдой. И я превращу этого монстра в обычную ручную кладь, которую оставлю на перроне своей новой жизни.

Глава 8, в которой я знакомлюсь с Теей и Кришна говорит со мной

Прошла неделя.

Демон, уменьшившись до размеров злобного хомяка — дерзкого, кусачего, но уже не вселенского масштаба — напоминал о себе редко. Я научилась его приструнивать: работала, принимала клиентов, улыбалась Варе. По утрам, заваривая кофе, я думала о том, что внутри меня по-прежнему идёт война, но я, кажется, научилась воевать, параллельно моя посуду. Я больше не боялась.

И тут написала Тея.

Я знала её давно: мы пересекались на профессиональных семинарах, здоровались, обменивались дежурными фразами. Она всегда производила странное впечатление — вроде бы говорит с тобой, но слушает кого-то другого, находясь здесь не полностью. Позже я узнала: она — ченнелер, проводник, умеющий «отключаться» от реальности и впускать высшие вибрации.

«Приезжай, — коротко написала она. — Есть разговор».

Я приехала. Её квартира, оказавшаяся до зевоты обычной, успокоила меня. Никаких тебе благовоний, пыльных кристаллов или алтарей с позолоченными статуями. Только диван, фикус на подоконнике и кружки, которые явно не мыли с самого утра. Если бы я, войдя, увидела здесь что-то кричаще-мистическое, я бы развернулась и ушла. А фикус внушал доверие.

Тея сидела на диване, поджав ноги, одетая в растянутый свитер. Волосы, собранные в небрежный пучок, делали её похожей на обычную женщину, чья главная забота — сходить в магазин за хлебом.

— Рассказывай, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

Я рассказала. Всё: начиная с холода в углу и заканчивая крыльями, проснувшимися за моей спиной. Про странную температуру в комнате, про смех на кухне, про Артёма, про вязкий дёготь внутри и про того демона, что теперь живёт в моём животе.

Тея слушала, не перебивая, лишь иногда закрывала глаза на пару секунд, будто сверяясь с кем-то невидимым. Когда я закончила, повисла тишина.

— Я не буду говорить от себя, — сказала она наконец. — Хочешь — открою ченнелинг. Но ты должна понимать: это буду не я. Ты готова?

Я кивнула, хотя понятия не имела, что это значит. В голове рисовались картинки из фильмов: закатывания глаз, падения на пол, гримасы одержимости. Но Тея просто выдохнула, прикрыв веки — и открыла их снова.

Всё. Никаких спецэффектов. Просто взгляд, ставший другим — глубже, спокойнее, древнее. Как будто в комнате, наполнившейся густым воздухом, стало легче дышать.

— Анна.

Голос, принадлежавший Тее, зазвучал иначе. Интонации стали текучими, как вода, проникая прямо под рёбра.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она.

— Кришна? — шёпотом уточнила я.

Она улыбнулась — не губами, а всем пространством, заполняющим комнату.

— Я был с тобой всегда. До того, как ты родилась, до того, как выбрала этот путь. Ты, когда была светом, знала меня. А став человеком, ты забыла.

Я молчала. Это было странно. И при этом — до дрожи знакомо. Как музыка, которую не слышал сто лет, но стоит ей зазвучать — и тело, вспомнив каждую ноту, отзывается болью и восторгом одновременно.

— Артём… — голос продолжал течь. — Ещё до рождения ваши души узнали друг друга. В пространстве, где нет страха и времени, одна душа согласилась уйти раньше, чтобы освободить путь другой. А твоя приняла урок отпустить, смирения и любви без обладания. Даже если человеческому сердцу это кажется несправедливостью.

— Но почему он, придя в этот мир, стал таким? — я не могла сдержать горечи.

— Потому что, воплощаясь в материи, душа покрывается майей — иллюзией разделённости. Здесь каждому дана свобода воли. До рождения он тянулся к свету, но, оказавшись среди боли, страха и желаний, позволил тьме войти в своё сердце. Он решил не чувствовать, чтобы не страдать. Но человек, отрезавший себя от боли, неизбежно отрезает себя и от любви. Он мёртв, Анна, хотя продолжает ходить по земле.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Я думала — он счастлив без меня. А он, оказывается, просто заперся в ледяном склепе собственного равнодушия.

— Что мне делать?

— Отпускать. Не одним рывком, а постепенно, как дерево осенью отпускает листья. Сначала — прикосновения, за которые держится память тела. Потом — голос, живущий внутри твоих мыслей. Потом — образ человека, созданный твоими надеждами. И однажды ты отпустишь даже боль, потому что поймёшь: она была лишь мостом к самой себе.

— И когда я закончу?

— Когда перестанешь считать дни до исцеления. Знай: к марту твоя душа станет тише. И в этой тишине ты впервые встретишь не потерю, а себя настоящую. Ничто из прожитого не было напрасным. Даже разбитое сердце иногда становится дверью, через которую человек входит в собственное пробуждение. Живи, Анна. Позволяй себе чувствовать — ибо через чувства душа познаёт себя.

Глаза Теи моргнули, взгляд снова стал обычным. Она потянулась, поморщилась и улыбнулась.

— Ну как?

— Странно. Хорошо. Страшно, — честно ответила я.

— Ага, — кивнула она. — К себе настоящей привыкают долго. Это, как ни странно, самое сложное. Будешь печенье? У меня есть «Юбилейное».