О чем думает слон

О чем думает слон

Анастасия Егорова

Иллюстрация на обложке https://www.magnific.com/free-psd/majestic-elephant-isolated_360523484.htm

Корректор Велимир Егоров

© Анастасия Егорова, 2026

ISBN 978-5-0070-4409-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Введение

Кто мы — единственные, кто чувствует и думает?

Еще Чарльз Дарвин размышлял: могут ли животные осознавать себя и мир так же, как человек? Вопрос оставался спорным до 2012 года, когда ведущие нейробиологи мира собрались в Кембридже и подписали сенсационный документ — Кембриджскую декларацию о сознании. В ней утверждалось: сознание не является исключительной привилегией человека.

Но что такое сознание? Это способность воспринимать, чувствовать, формировать субъективный опыт. Это не просто реакция на стимулы, а внутренний мир, где боль, радость или страх обретают смысл.

Согласно декларации о сознании, оным обладают не только люди. Все млекопитающие, птицы, осьминоги и даже некоторые насекомые демонстрируют признаки осознанного поведения и элементарного мышления. Оказывается, что для эмоций и базового сознания важнее не кора головного мозга, а глубинные подкорковые структуры, общие у человека и животных.

Стимулируйте у собаки зону страха — она отреагирует так же, как человек: учащенным сердцебиением, попыткой убежать. Африканские серые попугаи с удовольствием решают простые логические задачи, сороки прекрасно узнают себя в зеркале, осьминоги используют инструменты для своих разных осминожьих целей. И иногда, складывается впечатление, что это далеко не проявления инстинкта братьев наших меньших, а некоторый осознанный выбор.

Декларации о сознании, как документ, не являются строгой научной работой, верней всего такие документы следует считать призывом к человечеству изучать сознание животных, наблюдать за их элементарным мышлением, искать признаки осознанности в их действиях и возможно даже, у исследователей получится сличать полученные результаты с тем, что имеет человек. Если животные способны страдать и радоваться, то оправданы ли жестокие эксперименты? Как изменится наше отношение к природе, наше собственное сознание и понимание мироустройства, если признать, что мы не одиноки в своей способности чувствовать?

Сегодня границы разума раздвигаются еще дальше. Испанский биолог Пако Кальво, выступая на первой международной конференции о сознании животных в Дхарамсале (Индия) в мае 2023 года, заявил: «А что, если растения тоже обладают зачатками сознания?». Его эксперименты с мимозой показали: растения «засыпают» под анестезией, реагируют на угрозы, адаптируются к стрессу. У них есть подобие памяти и даже «биологические часы». Кальво называет это минимальным интеллектом — способностью решать задачи без мозга.

Конференция, организованная при участии Далай-ламы, собрала ученых из 10 стран: нейробиологов, философов, буддийских монахов.

Среди них — российский академик Константин Анохин, изучающий нейронные основы памяти, и академик Татьяна Черниговская, исследующая язык и мышление. Их цель — диалог между наукой и духовными традициями, поиск ответа на главный вопрос: где проходит граница между живым механизмом и существом с внутренним миром?

В мае 2024 года в непальском Катманду стартует вторая конференция по изучению сознания животных, организатором которой стал российский академик, глава Института перспективных исследований мозга МГУ — Константин Анохин. Главный вопрос конференции: как найти «общий язык» с видами, чье восприятие мира радикально отличается от нашего?

В фокусе исследований и дискуссий — нечеловеческое сознание. Учёные ищут методы, которые позволят «заглянуть» в субъективный опыт осьминогов, пчёл или даже медуз. Целью конференции в Катманду стала разработка экспериментов, доказывающих или опровергающих наличие сознания у разных видов. Это является следующим шагом после первой майской конференции 2023 года, где участники лишь очертили границы понятия: что сегодня следует считать сознанием? Реакцией на стимулы или способностью к рефлексии?

Парадокс в том, что даже оппоненты и противники декларации о сознании животных признают, что старые критерии определения сознания, например, наличие коры мозга, значительно устарели. У осьминогов, нет неокортекса, однако это не мешает им решать решают головоломки. Даже вороны способны планировать будущее, как оказалось для этого не нужна черепная коробка с мозгом весом в 1,2 — 1,4 килограмма.

Если сознание — не является исключительно привилегией человеческой популяции, и может присутствовать в эволюционном процессе у животных, возможно даже у растений, то однозначно такое положение дел меняет этические нормы: можно ли экспериментировать над существами, которые осознают боль?

Например, у устриц есть нервная система, она однозначно реагирует на стимулы извне, означает ли это, что устрица испытывает боль? Готовы ли вы съесть устрицу живой, если узнаете, что ей точно будет больно и она, каким-то образом понимает свою боль?

У современных ученых появляются новые вопросы: как коммуницировать с разумом, который не такой как у человека, а имеет иной уровень биологии?

«Мы как слепцы, ощупывающие слона. Осьминог, ворона, собака — каждый даёт лишь фрагмент картины. Но вместе они переворачивают наше представление о разуме», сказал Вальтер Вейт во время своего выступления на конференции в 2024 г.

На конференция в Катманду 2024 года учеными предпринята попытка переписать правила игры, где человек — уже не мера всех вещей, а всего лишь один из «сознающих» видов на планете.

Эта книга — путешествие в тайны сознания, эмоций, мышления животных..

Весьма дерзкий тезис декларации: «сознание не требует сложного мозга», бросает вызов антропоцентризму. Возможно, мы стоим на пороге революции, где «разумным» окажется не только человек, но и воробей, смотрящий на нас с ветки, и даже дерево, в тени которого мы отдыхаем.

Согласно Кембриджской декларации «Отсутствие неокортекса не отменяет способности чувствовать. Сознание представляет собой не иерархическую структуру, а сложную сеть, сплетенную эволюцией».

Готов ли человек, считающий себя высшим существом на планете, к этому знанию?

Глава 1. О сознании животных

Тут с человеческим-то сознанием не все понятно, уж про животных и говорить что-то сложно. Однако, автору придется все же, как-то начать об этом неловкий разговор.

Когда вы смотрите на золотую рыбку в аквариуме, что вы видите? Для большинства людей это просто маленькое и милое существо, которое плавает туда-сюда, открывает рот и, возможно, «что-то помнит» три секунды, как мы привыкли думать. И все же, представьте себе на минуту, что эта рыбка может чувствовать боль, скуку, радость или страх. Современная наука говорит, что это почти наверняка так и есть.

Вопрос о том, есть ли у животных сознание и эмоции, перестал быть философским умозрением в XXI веке и превратился в одну из самых изучаемых на сегодняшний день областей биологии, психологии и нейронауки.

Эта глава — первая в нашей книге, и она закладывает фундамент для всего дальнейшего разговора. Предлагаю разобраться в этой книге, как ученые вообще определяют «эмоции» и «сознание» у существ, которые не могут сказать нам об этом словами. Мы увидим, что собаки понимают наши жесты лучше, чем даже наши ближайшие родственники шимпанзе, что чайки следят за вашим взглядом, когда вы едите бутерброд, а крысы способны на сострадание.

Но начнем с самого главного: что значит испытывать эмоцию?

Долгое время наука относилась к эмоциям животных с подозрением. В XX веке господствовал бихевиоризм — направление, которое считало, что изучать можно только наблюдаемое поведение, а все разговоры о «чувствах» и «переживаниях» — это ненаучная метафизика. К тому же существовало мощное интеллектуальное наследие Рене Декарта, который в XVII веке утверждал, что животные — это сложные автоматы, машины из плоти и крови, лишенные сознания. Эта картезианская традиция до сих пор жива в головах многих людей, особенно когда речь идет о «низших» животных вроде рыб или насекомых.

Однако группа исследователей во главе с В. Каррансой-Пинедо, У. Кроссом и С. Х. Рихтером в 2025 году предложила новый, интегративный подход к определению эмоций у животных, который объединяет три ключевых механизма: врожденные, оценочные и сетевые. Что это значит простыми словами?

Во-первых, у любого животного есть врожденные, инстинктивные реакции на определенные стимулы — например, страх перед хищником или отвращение к горькой пище. Эти реакции не требуют обучения.

Во-вторых, животное оценивает ситуацию: один и тот же стимул может вызывать разные эмоции в зависимости от контекста. Например, встреча с другой собакой может быть радостной на своей территории и пугающей на чужой. Слон, прежде чем пройти бурную реку, оценивает свои возможности и наверняка испытывает определенные эмоции по этому поводу.

В-третьих, эмоция — это не изолированный процесс, а работа целой сети нейронов в мозге, которая включает восприятие, память и телесные реакции. Карранса-Пинедо и ее коллеги подчеркивают, что эмоцию нельзя свести ни к одному из этих компонентов; она возникает из их взаимодействия. И этот подход одинаково применим и к человеку, и к крысе, и, вероятно, даже к крабу.

Но одного теоретического определения недостаточно, нужно еще понять, как общество воспринимает животных, потому что от этого зависит, будем ли мы вообще финансировать исследования их эмоций.

Отношение людей к животным определяется сложным составом из культурных традиций, личного опыта, экономических факторов и даже того, насколько животное «милое» или «полезное». Корова, которая дает молоко, вызывает меньше сочувствия, чем собака, которая спит на диване, хотя нейробиологически они мало чем отличаются.

Этот «когнитивный диссонанс» очень важен: мы охотно признаем эмоции у млекопитающих, но сопротивляемся признанию их у рыб, куриц или насекомых, потому что это было бы неудобно для рыбной промышленности или борьбы с вредителями. Увы, научные данные часто отступают перед человеческими предрассудками.

Одним из самых ярких примеров того, как животные демонстрируют сложную эмоциональную и когнитивную жизнь, являются собаки. Любой владелец собаки скажет вам, что его пес «все понимает» и «сопереживает», однако, наука требует доказательств. В этом мире существует некий опросник эмоциональной реактивности собак, который позволяет владельцам систематически оценивать, как их питомцы реагируют на разные ситуации — от грозы до разлуки с хозяином. Собаки демонстрируют надежные, устойчивые индивидуальные различия в эмоциональности: некоторые собаки легко пугаются, другие — остаются спокойными. Но главное — они явно испытывают эмоции, а не просто демонстрируют рефлексы. А что насчет эмпатии, то есть способности разделять чувства другого? Многие владельцы уверены, что их собака грустит, когда они грустят. Научные данные подтверждают: собаки действительно реагируют на эмоциональное состояние хозяина, причем эта реакция включает не только поведение, подход, облизывание, но и физиологические изменения, такие как учащение пульса. Однако важно не переоценивать: собачья эмпатия, скорее всего, работает через простое эмоциональное заражение (как мы увидим у крыс в в последней главе этой книги), а не через сложную рефлексию «я знаю, что ты чувствуешь». Но это все равно считается эмпатией.

Еще более впечатляющие данные касаются способности собак и других животных понимать человеческие жесты. Такая дрессировка — целый тест на теорию разума. Когда человек указывает пальцем на предмет, собака понимает, что это направление внимания, и смотрит туда. Казалось бы, ну и что тут особенного? Но попробуйте проделать то же самое с волком.

В одном исследовании сравнили способность собак и человеческих младенцев понимать разные формы указательных жестов: пальцем, локтем, взглядом. Оказалось, что собаки, выращенные среди людей, понимают эти жесты почти так же хорошо, как годовалые дети, и даже лучше, чем шимпанзе. Это потрясающий результат, который говорит о том, что в процессе одомашнивания собаки эволюционно адаптировались к чтению человеческих сигналов. Более того, в другой работе обнаруживается, что молодые волки, выращенные людьми, то есть социально приученные к человеку, понимают указательные жесты хуже, чем собаки, хотя волки в принципе способны к обучению. Это означает, что у собак есть нечто врожденное, а не только выученное — своего рода «социальный интеллект», направленный на кооперацию с человеком.

Но собаки — не единственные, кто понимает наши жесты, были проведены аналогичные эксперименты на лошадях. И лошади, к удивлению многих, тоже понимают человеческий указательный жест, причем даже без специального обучения. Лошадь смотрит на руку, а затем поворачивает голову в ту сторону, куда показывает человек. Это означает, что способность читать человеческие жесты не является уникальной для собак — она может возникать у разных видов в процессе работы с человеком. Другие исследователи распространили эти исследования на африканских серых попугаев. Попугаи, эти удивительные птицы с мозгом размером с грецкий орех, тоже понимают указательные жесты и следуют за взглядом экспериментатора. При этом попугаи не были одомашнены так, как собаки, но они жили в неволе и общались с людьми.

По-видимому, способность интерпретировать человеческие социальные сигналы — это не специализированная адаптация собак, а более общая когнитивная способность, которая может проявляться у любого животного, которое имеет мотивацию взаимодействовать с человеком, например, в поисках еды или внимания.

Но что, если взять не домашнее, а дикое животное, обитающее прямо в городе? Ученые изучали серебристых чаек, которые в прибрежных городах Англии научились воровать еду у людей. Оказалось, что чайки используют человеческие поведенческие сигналы, чтобы найти пищу: если человек смотрит на пакет с чипсами, чайка с большей вероятностью подлетит к этому пакету, а не к другому. Более того, в другой работе те же авторы показали, что чайки реагируют на направление взгляда человека: если вы смотрите прямо на чайку, она держится подальше; если вы отворачиваетесь, она приближается. Это понимание человеческого взгляда — очень сложный когнитивный навык, который требует различения «смотрит на меня» и «смотрит в сторону». Чайки справляются с этим блестяще. Исследователи предполагают, что это результат урбанизации: чайки, живущие рядом с людьми, быстро учатся использовать наши поведенческие сигналы для своей выгоды. Это еще одно подтверждение того, что сознание и когнитивные способности не застыли в эволюции, а пластично адаптируются к среде.

Все эти примеры — о понимании жестов, взгляда, эмпатии — подводят нас к более глубокому вопросу: что вообще такое сознание? И как его изучать у животных, которые не могут о нем рассказать? Один из подходов предлагает гибридный метод, объединяющий философию, нейробиологию и анализ апериодической активности мозга.

Апериодическая активность — это шумоподобные фоновые колебания нейронов, которые раньше считали просто помехой, но теперь понимают, что они отражают баланс возбуждения и торможения в мозге. Утверждается, что именно апериодическая активность может быть ключом к нейронным коррелятам сознания — то есть тем процессам в мозге, которые сопровождают субъективное переживание.

У человека эта активность меняется, когда мы находимся в сознании, спим под наркозом или в коме. Если мы измерим аналогичные паттерны у животных (например, у собак, слонов, дельфинов), мы сможем с большой вероятностью сказать, есть ли у них сознание. Это трудная задача, потому что для записи электрической активности мозга животное должно быть неподвижным или даже имплантированным. Но технология движется вперед, и, возможно, через десятилетие мы будем иметь карту нейронных коррелятов сознания для десятков видов.

Другие исследователи предлагают более простой, поведенческий подход. Они утверждают, что двумя наиболее надежными индикаторами сознания являются рабочая память и произвольное внимание. Рабочая память — это способность удерживать информацию в голове в течение нескольких секунд и манипулировать ею. Произвольное внимание — это способность направлять свое внимание на объект по собственному желанию, а не в ответ на внешний стимул.

Обезьяны, собаки, птицы и даже некоторые рептилии демонстрируют оба этих признака. Например, голуби могут запомнить расположение нескольких пятен на экране и затем указать на них клювом; это требует рабочей памяти. А вороны могут игнорировать отвлекающие стимулы, чтобы сосредоточиться на решении задачи; это произвольное внимание. Если животное обладает этими способностями, то, по мнению исследователя, оно с большой вероятностью обладает и феноменальным сознанием — то есть у него есть «что-то, каково это быть» этим животным. Знаменитая фраза философа Томаса Нагеля «каково это быть летучей мышью?» получает операциональное определение.

Но сознание — это не однородная субстанция. В одной программной статье было введено понятие «измерений сознания». Утверждается, что неправильно спрашивать «есть ли у животного сознание?» — это все равно что спрашивать «высокое ли животное?». Высоту можно измерить в сантиметрах, а сознание — по множеству параметров: богатство сенсорного опыта, степень самосознания, способность к эпизодической памяти, наличие эмоций и так далее. Авторы предлагают не искать единый тест, а оценивать животных по каждому измерению отдельно. Например, краб может иметь примитивное самосознание, но очень бедную эмоциональную жизнь. Дельфин может иметь богатую эмоциональную жизнь и самосознание, но быть неспособным к абстрактному мышлению, как человек. Мы не должны выстраивать животных в линейную иерархию, где человек на вершине, а червь внизу. Скорее, это многомерное пространство, где каждый вид занимает свою уникальную нишу.

Как же измерить субъективный опыт, не сводя его к поведению? И здесь ученые предлагают термин «сравнительная феноменология» и выделяют поведенческие индикаторы гетерогенного субъективного опыта у разных видов. Например, спонтанная игра у молодых животных — надежный индикатор положительных эмоций. Избегание мест, где животному было больно (даже если там больше нет боли) — индикатор эмоциональной памяти. Предпочтение определенных цветов, запахов, звуков — индикатор сенсорной аффективности. Показывается, что даже у беспозвоночных, таких как осьминоги и пчелы, можно найти такие индикаторы. Настало время для действительно сравнительного изучения сознания, которое включало бы не только млекопитающих и птиц, но и рептилий, амфибий, рыб, головоногих и насекомых. Авторы призывают отказаться от «мозгокортинного шовинизма» — идеи, что только кора больших полушарий (или ее структурные аналоги) способна порождать сознание. Возможно, сознание возникает из определенной организации нейронных сетей, которая может быть реализована на разном анатомическом субстрате.

Этот тезис находит подтверждение в работе, которая с юмором рассматривает вопрос «Каково быть окунем?» (отсылка к знаменитой статье Нагеля). Авторы показывают, что рыбы обладают всеми необходимыми нейроанатомическими структурами для переживания боли: ноцицепторами (болевыми рецепторами), спинным мозгом, передающим сигналы, и подкорковыми центрами мозга, аналогичными таламусу и амигдале у млекопитающих.

Эксперименты показывают, что рыбы избегают мест, где им было больно, что они учатся избегать стимулов, связанных с болью, и что обезболивающие препараты меняют их поведение. Критики возражают, что это просто рефлексы, но авторы разбирают эти возражения одно за другим. Они приходят к выводу, что, хотя мы не можем знать точно, что чувствует окунь, бремя доказательства лежит на тех, кто утверждает, что он не чувствует боли, потому что это потребовало бы объяснить, зачем рыбе такая сложная болевая система, если она не связана с субъективным опытом. С эволюционной точки зрения боль без сознания бесполезна: зачем учиться избегать опасности, если вы не чувствуете дискомфорта?

Другие авторы идут еще дальше. Они утверждают, что насекомые, в частности пчелы, могут обладать формой сознания. У пчел есть центральная нервная система, интегрирующая сенсорную информацию; они демонстрируют сложное обучение, память, способность к счету до четырех, различение картин Ван Гога и Моне (да-да, пчел можно научить отличать одно от другого!). Более того, у пчел есть дофаминовая и октонаминовая системы, аналогичные дофаминовой системе млекопитающих, которая участвует в подкреплении и мотивации. Исследователи предлагают гипотезу, что сознание могло возникнуть независимо несколько раз в эволюции, причем его минимальным нейронным субстратом является не кора, а структуры, которые в ходе развития становятся «центральными» для обработки информации. У насекомых это грибовидные тела. Если эта гипотеза верна, то последствия для этики колоссальны: мы должны будем пересмотреть наше отношение к мухам, тараканам и термитам.

Переходя от сознания к эмоциям, мы должны описать, как вообще ученые измеряют эмоциональные процессы у животных.

Еще в 2005 году был предложен когнитивный подход: эмоции влияют на то, как животное оценивает неопределенные стимулы. Если животное находится в хорошем настроении, оно с большей вероятностью интерпретирует нейтральный стимул как позитивный; если в плохом — как негативный. Эта методика, названная «сужденческий тест на предвзятость», стала золотым стандартом в изучении эмоций животных. Например, крысу учат, что на один звук (например, высокий тон) нужно нажимать на рычаг, чтобы получить еду, а на другой (низкий тон) — нажимать на другой рычаг, чтобы избежать легкого удара тока. Затем дают средний тон, который раньше не использовался. Если крыса быстро нажимает на рычаг «еда», она, вероятно, в оптимистичном настроении; если на рычаг «избегание» — в пессимистичном. Эта методика позволяет объективно оценить эмоциональное состояние, не спрашивая животное словами. В обобщающей работе результаты такого подхода таковы: животные в хороших условиях содержания (просторные клетки, игрушки, социальные партнеры) демонстрируют оптимистичную предвзятость; животные в плохих условиях (тесные клетки, боль, одиночество) — пессимистичную. Это показывает, что животные не просто реагируют на стимулы, а имеют эмоциональные состояния, которые окрашивают все их восприятие мира.

В другой работе расширяется сравнительная наука об эмоциях путем объединения данных по человеку и животным. Показывается, что многие базовые механизмы эмоций — активация миндалевидного тела, вегетативная реакция (учащение сердцебиения), выброс кортизола — консервативны у млекопитающих. Более того, даже у птиц и рептилий есть гомологи этих структур. Это означает, что страх, радость и гнев не были изобретены человеком или даже приматами; они возникли очень давно, возможно, еще у общих предков всех амниот (рептилий, птиц и млекопитающих). Авторы призывают к осторожности: мы не должны автоматически приписывать животным человеческие эмоции в полном объеме (например, чувство вины или стыда), но отрицать наличие базовых эмоций у животных так же ошибочно, как отрицать, что они дышат.

И наконец, один из самых интригующих вопросов о сознании животных: видят ли они сны?

Учеными была проанализирована научная литература о сновидениях у животных. Мы знаем, что млекопитающие и птицы имеют фазу быстрого сна (REM-сон), которая у человека ассоциируется с яркими сновидениями. У собак во время REM-сна можно наблюдать подергивания лап, движения глаз, вокализацию — возможно, они гоняются за воображаемыми зайцами. У крыс при этом в гиппокампе (области, отвечающей за память) воспроизводятся те же паттерны активности, что и во время реального бега по лабиринту. Авторы приходят к выводу: вероятнее всего, многие животные видят сны, но содержание этих снов, скорее всего, связано с их повседневными действиями (охота, бегство, поиск пищи, социальное взаимодействие), а не со сложными символическими сюжетами, как у человека. Тем не менее, наличие сновидений — это еще один мощный индикатор того, что животные обладают внутренним миром, который продолжает существовать, даже когда они не взаимодействуют с внешней средой.

Подводя итог этой главы, мы можем сказать следующее. Современная наука уверенно движется к признанию того, что сознание и эмоции широко распространены в животном мире, включая не только приматов и млекопитающих, но и птиц, рептилий, рыб, а возможно, даже насекомых и ракообразных. Мы еще не знаем точно, каково это — быть окунем или крабом. Но у нас есть все больше поведенческих, нейробиологических и эволюционных аргументов в пользу того, что их субъективная жизнь не пуста.