Карпы Кои: Искусство жить без компромиссов. Современная проза и поэзия

Уговор сей — не сделка с миром. То сделка с собой. Отдаёшь слёзы за одобрение, за покой, за то, чтобы не тревожить. И колодец иссякает. Ныне он не колодец — он сухая яма, на дне коей лишь эхо звучит. Крикни — не услышит никто. Даже ты сама.

И вот сидишь ты — женщина, что стала собой чрез отказ от себя. Всё умеешь: удар держать, молчать, опорой быть. А слёз — нет. Ищешь их, как слово забытое ищут: на кончике языка, где-то за грудиною, в горле, что сжато узлом тугим. А там — пусто. И стыдно от пустоты сей: стыдно, что даже заплакать не можешь, что даже в горе ты дисциплинированна, как ратник на дозоре.

Утираешь лицо ладонью — сухо. Глаза сухи. В груди — покой холодный, чистый, как стекло. И только где-то в висках тонко звенит: «А разве так бывает? Разве можно тосковать без слёз?» И тишина ответствует: «Можно. Ты же ныне настоящая. Собранная. Цельная. Только отчего так невыносимо хочется разбиться?»

Слёз нет. Но память о них есть — тяжкая, словно мокрая ткань, кою не высушить вовек. И сей невесомый, сухой крик, коего никто не услышит — даже ты сама. Ибо забыла ты, как он звучит. Забыла, как звучишь ты. Осталась лишь форма — женщина, мать, жена, — а форма без влаги трескается. И никто трещин не зрит, ибо научилась ты быть красною даже в поруху.

И диво: хокку слагаешь о женщине, что стала собою, а сама — не ведаешь, кто ты на самом деле. Только помнишь, что где-то глубоко, под сей коркой сухою, ещё теплится желание — не жить, нет, а плакать. Просто плакать, без повода, без стыда, без уговора. Да колодец мёртв. И сидишь ты в тишине, слушая, как внутри тебя — вечная, выжженная пустота. И сие и есть ты. Настоящая.

Колодец иссох — в горле ни слезы, ни слов. Тишина. И ты.

С каких это пор слёзы из горла льются? Быть бы им из очей, да знать — хокку мудрость древняя, и уста когда-то запечатывали. А может, от самого рождения так пошло? Я родилась на свет, а акушерка нерадивая, едва мать не загубила, пуповину коротко обрезала. Отчего ж так вышло? Да всё просто: у неё день рождения был, коллеги собрались, празднуют — а тут ты в мир явилась, да ещё во вторник, а им в будни гулянки хочется. Вот и завернули в пелёнку казённую, серую-пресерую, как быльё под осенним небом. Отчего она такая? У них-то спроси. Такова, знать, жизнь: ты только родилась — а уж пасмурно да хлоркой разит. Молчи, не то захлопнут.

А потом растёшь, и тебе всё одно: молчи да молчи. Не имей своего суждения. А может, мне всего семь годов, а уж я разумнее всех вас, родных за столом, что по паспорту в «возрасте», а шутки у вас плоские, всё ниже пояса, и за вечер ни единой мысли путной. Они глаголят — а ты безмолвствуй. Потом в школе молчишь. Ну не так я задачку вижу, дяденька-математик решал бы иначе, а учитель — по своей методичке, в ней иное действие прописано, чтоб ей пусто было. Дома не смей слова молвить, не смей встревать. Выйдешь на улицу, заговоришь — «ты что, самая умная?» — и все спины повернули. А ты молчишь. Выросла — «ну же, говори!» А там свекровь стоит, с нею молчать надобно. И начальник дурак и тупица — и с ним молчать.

Так и тянется нитка, тонкая, серая, ровно та пелёнка сызмальства. Учишься молчать не устами, а горлом. Слова застревают там, где слёзы быть должны. Комом, жарким да солёным, давятся у ключиц, не сыскав выхода ни в крик, ни в шёпот. В детстве том — недоумение: отчего взрослые, такие великие и важные, лишь свой праздник видят, свой вторник, свой черёд? Отчего твой приход на свет — помеха их веселью? Ты тогда ещё не ведала, что вся жизнь этим вторником обернётся, где ты лишняя. Где голос твой — шум, мысль — дерзость, правда — скандал.

В школе, за партой, сжимаешь ручку до костей белых, ибо в голове твоей уже сотня способов решить уравнение живёт, а учительница одного ждёт — того, что в её тетрадке. И ты молчишь, глотая своё «я». Родственники старшие за столом, с шутками плоскими да дыхом тяжким, и не примечают, что дитя семи лет разумеет больше, чем они всей гурьбой. Но ты молчишь, ибо тот права, кто громче, кто старше, кто при деньгах. Ты, малая, ещё не знаешь, что привычка сия молчать убьёт в тебе нечто главное.

Потом выход на улицу. Откроешь уста, чтобы молвить очевидное — и тут же получаешь удар. Не кулаком, а равнодушием. «Ты что, самая умная?» — вопрос сей звучит приговором. И все отворачиваются. Остаёшься одна, с правдой своей, никому не нужной. И снова учишься: лучше быть удобной, чем правой. Лучше молчать, чем изгоем слыть. Горло сжимается, слова струной оборачиваются, что год от года натужнее.

А как вырастешь, мир вдруг требует: «Ну же, говори!» Да где ж ты была эти двадцать лет? Ты привыкла прятать голос, словно краденое. И вот стоишь пред свекровью, что всё лучше ведает, и пред начальником, что глуп, да властью облечён. И снова молчишь. Не оттого, что нечего сказать, а оттого, что нить сию уже не разорвать: вросла она в горло, с дыханием сплелась. Слёзы, что должны по ланитам течь, теперь из горла льются — солёные, густые, беззвучные.

То не мудрость хокку. То не улыбка Будды. То клетка, что чужие люди для тебя сколотили, а ты сама дверцу затворила. И ныне, когда просят заговорить, лишь кашлянешь, выплюнешь ком горький и скажешь нечто пустое, безопасное. А слова настоящие, острые, как бритва, так и остаются лежать в глубине, промеж гланд и сердца. И не ведаешь, что хуже: что заставили молчать иль что теперь сама боишься тишину сию нарушить. Ибо чуть заговоришь — придётся признать: всю жизнь, с самого рождения, учили тебя, что голос твой права на бытие не имеет. И ты поверила.

Серую нить пряли — Не из очей слёзы льются, В горле застрял крик.

Нет охоты огрызаться в ответ на всякое хокку — хочется своей, собственной поэзии, словно воды из глубинного ключа.

Вот уже третий месяц обретаюсь я в сем уединённом имении, и всякое утро начинается едино: сажусь у окна, гляжу на запущенный сад, где ветви яблонь, никем не подрезанные, тянутся к небу, точно длани нищей, просящей милостыню, — и безмолвствую. Молчание стало моим единым соратником. Соседи, что поначалу докучали мне любезными визитами, вскоре оставили сии тщетные поползновения, ибо на их светские ухищрения я отвечала либо рассеянным взором, либо вовсе не отвечала. «Повредилась она умом», — шептались за моей спиной старухи в храме. «Гордячка, возомнившая себя музой», — вторили им мужи, куря табак на крыльце уездного собрания. Но не безумна я и не горда. Я просто утомлена. Утомлена тем, что всякое моё слово, всякая мысль, всякий порыв душевный тотчас перетолковываются, втискиваются в рамки приличий, осмеиваются или же — что горше — восхваляются без разумения.

Вспоминается мне бал в губернском граде, где некий юнец, услышав, что я слагаю стихи, возопил с галантной усмешкой: «Ах, сударыня, вы — наш русский Сафо! Дозвольте взглянуть на ваши творения!» Я не дозволила. Я взирала на него и зрела, что за очами его — пустота. Ему не надобно было моё «творение», ему потребен был предлог для беседы, дабы потом молвить в кругу друзей: «Я беседовал с нею о поэзии». Ему было всё едино, о чём я пишу: о любви, о смерти, о падающем снеге или о том, как скрипит половица под стопою старой няньки. Мои стихи были для него лишь личиной, за коей он хотел разглядеть женщину — и только. И с тех пор я умолкла. Не для всех — я не читаю стихов своих вслух, не печатаю их, не кажу их даже тётке, что вздыхает над моей «странностью» и пророчит мне вековое девичество.

Но молчание — не пустота. Оно преисполнено. Оно гудит, словно телеграфная струна в бурю, разнося по всем жилам моим ток невысказанных слов. И тогда я веду беседы сама с собою. Я расхаживаю по горнице — от стола с чернильницей до этажерки с книгами, от этажерки до камина, от камина обратно к столу, — и глаголю. Я говорю с тем, кого нарицаю «друг мой» или «враг мой», смотря по настроению. Сей собеседник — не человек. То мир. Та самая вселенная, что принято звать Божиим творением, но что на деле есть лишь вечное поле брани между тем, что я чувствую, и тем, что мне предписано чувствовать.

«Молви мне, мир, — шепчу я, останавливаясь пред портретом усопшей матери, — почто ты устроена так, что женщина должна избирать между умом и счастием? Почто, если я сильна, меня нарекают мужеподобной, а если слаба — ничтожной? Если я пишу о буре в душе моей, мне глаголют, что то истерика; если я безмолвствую, меня обвиняют в холодности. Где же тот златой путь, по коему могла бы я идти, не оглядываясь на твои указующие персты?»

И мир — или, вернее, та часть меня, что взяла на себя его роль, — отвечает мне насмешливо: «Ты хочешь златого пути? Но нет его. Есть лишь твой собственный, и он весь в колдобинах и терниях. Ты хотела бы, чтобы тебя приняли такою, какова ты есть? Но кто приемлет бурю в доме своём? Её пережидают, отсиживаются в погребе, а потом выходят и подсчитывают убытки. Ты — буря. И твоя поэзия — ветер, что ломает ставни и срывает кровли. Того ли ты хотела?»

Нет, не того. Я хотела, чтобы меня зрели. Не как курьёз, не как «русскую Сафо», не как «странную барышню», а как человека, что видит мир иначе и тщится поведать о сём. Я хотела, чтобы единая строка, исторгнутая из сердца моего, заставила бы кого-то остановиться средь улицы и помыслить: «Боже, ведь и я то же чувствовала!» Но вместо того я получаю лишь похвалы моему «слогу» или порицания моей «неприличной откровенности». Слог! Словно бы слова можно отделить от того, что они несут в себе. Слово, лишённое духа, есть лишь мёртвая буква, и я бы сожгла все тетради свои, если бы ведала, что их прочтут лишь для того, чтобы оценить, «красиво ли написано».

И я пишу. Пишу, когда никого нет рядом. Запираю дверь на ключ — смешная предосторожность, но она успокаивает — и раскладываю пред собою листы. Я не пишу о том, что принято писать: о соловьях и розах, о том, как мил взгляд возлюбленного или как сладко таять в объятиях. Я пишу о том, что зрю: о трещине на потолке, что ветвится, словно карта неведомой земли; о мухе, бьющейся о стекло; о чае, что остывает в чашке, и на поверхности его собирается морщинистая плёнка. Мир состоит из мелочей, и во всякой мелочи — бездна. Я склоняюсь над сею бездной и смотрю в неё, а она смотрит в меня.

— Ты тоже одна? — вопрошаю я бездну.

— Да, — отвечает она. — Но я старше тебя, и я привыкла. А ты всё ещё уповаешь, что кто-то разделит твоё одиночество. Кто-то, кто прочтёт твои стихи и речёт: «Я разумею». Но ты сама не хочешь быть разумеемой до конца. Ибо если бы кто-то воистину разумел тебя — узрел бы тебя насквозь, до самого дна — ты бы возненавидела его за сие. Неприкаянность — твой удел. Ты избрала его сама, когда впервые взяла в руки перо.

Я не спорю с бездною. Она права. Я избираю сей путь снова и снова всякую ночь, когда сажусь писать. Пишу не для того, чтобы быть прочитанной, а для того, чтобы быть. И когда над бумагой взлетает перо, я наконец престаю вести беседы с миром. Я умолкаю. Ибо строки, что ложатся на бумагу, — то и есть моя настоящая речь. Они не требуют ответа, не ждут одобрения, не страшатся осуждения. Они просто суть.

За окном вечереет. Пора возжигать свечи. Я откладываю перо, перечитываю написанное — и зрю, что то не стихи. То куски разбитого зерцала, в коем отражается моя горница, моя душа, моя эпоха. Не ведаю, кто прочтёт сие после меня. Может статься, никто. Но то уже не важно. Ибо в тот миг, когда я пишу, я престаю быть женщиной, кою судят и оценивают. Я становлюсь гласом. Чистым, сухим, горьким — как полынь, что растёт при дороге, и никто не рвёт её для букета. И сей глас громче, чем все хокку мира, вместе взятые.

Я так люблю прекрасные напевы, Звук флейты, что взмывает в тишину, И живопись, где дышат сами девы, Где мастер вдохновляет глубину. Люблю узор, лепнину и камеи, И книги, чей неторопливый слог Напоминает зов иных аллей, Что знал Вергилий, что прозрел Бальмонт, — Те книги из немыслимого века, Где ум не пресмыкается пред злом. В них бьётся сердце — сердце человека, Что не торгует мыслью ремеслом. А я люблю красивые слова, Те редкие, как белые цветы, Но мне несут пунцовые сперва — Букеты вульгарнейшей густоты. Мне б лилий гордых, мне бы ландыш скромный, А всё гвоздики, алые мазки… И каждый дар — как выкрик вероломный Средь белоснежной, чистой полосы. Люблю я музыки душевной переливы, И классики торжественный язык, Её напор, размах неторопливый,