Демон сочинительства. Книга первая: Русская классическая мифология

Из вышеприведенных разъяснений Салтыкова-Щедрина с очевидной достоверностью следует, что большевистская софия электрификаторства существовала в России издревле. В отличие от крестьянской Софьи Власьевны, большевистская софия есть софия администрации. И не случайно лучше всего ее описал чиновник Щедрин. Логически необходимо, чтобы такая софия имела два связанных между собою аспекта: командный и подчиненный. Командный аспект выражается в непреклонном стремлении «административного василиска», подавить всякое свободное проявление жизни: «Уйму! Я ее уйму!» А вот идеал второго аспекта, резюме «систематического бреда» Угрюм-Бурчеева: «Страшная масса исполнительности, действующая как один человек (курсив мой. — О. Д.), поражала воображение. Весь мир представлялся испещренным черными точками, в которых, под бой барабана, двигаются по прямой линии люди, и все идут и идут. Эти поселенные единицы, эти взводы, роты, полки — все это, взятое вместе, не намекает ли на какую-то лучезарную даль, которая покамест еще задернута туманом, но со временем, когда туманы рассеются и когда даль откроется… Что же это, однако, за даль? что скрывает она?

— Ка-за-р-рмы! — совершенно определенно подсказывало возбужденное до героизма воображение».

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

Таково пророчество, реченное через русскую литературу. По сути дела, оно означает, что в России, где обывательская крестьянская софия (пока что не Власьевна) была слаба и не способна к разумному действию, где индустрия была по большей части в руках государства, интересующегося в первую очередь укреплением военно-промышленного комплекса, — в такой России рано или поздно должно было произойти окончательное воцарение административно-командной, большевистско-электрификаторской, казарменной софии.

«Армия вообще, и в мирное, и в военное время, представляет обширную потребительскую коммуну строения строго авторитарного. Массы людей живут на содержании у государства, планомерно распределяя в своей среде доставляемые из производственного аппарата продукты и довольно равномерно их потребляя, не будучи, однако, участниками производства», — писал перед Октябрьским переворотом знаменитый герой основополагающего труда Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» Александр Богданов. К его мнению стоит прислушаться, ибо он, пожалуй, единственный, кто в те времена занимался системным анализом. Основы его изложены в книге «Всеобщая организационная наука: тектология», а я цитирую книгу «Вопросы социализма», в которой далее сказано: «Но гораздо важнее новый процесс, развивающийся под действием войны: постепенное распространение потребительского коммунизма с армии на остальное общество».

Во время «Империалистической войны» та «лучезарная даль, которая покамест еще задернута туманом», приблизилась необыкновенно. Война, которую развязала большевистская софия, страшно концентрировала и централизовала экономики всех воюющих государств, а особенно России и Германии, где и без того уже были все предпосылки для «государственно-монополистического капитализма». «Диалектика истории именно такова, что война, необычайно ускорив превращение монополистического капитализма в государственно-монополистический капитализм, тем самым необычайно приблизила человечество к социализму», — писал тогда Ленин. В конце концов «туман рассеялся», «даль открылась» и «административный василиск» командной софии возвел на трон бессловесную (или бессмысленно многословную) Софью Власьевну. А сам стал ее опекуном.

Менее чем через месяц после большевистского переворота, отказываясь от предложенного ему поста в Наркомпросе, Богданов напишет Луначарскому: «Трагизм вашего положения не только вижу, но думаю, что вы-то видите его не вполне, попробую даже выяснить его — по-своему.

Корень всему — война. Она породила два основных факта: 1) экономический и культурный упадок; 2) гигантское развитие военного коммунизма.

Военный коммунизм, развиваясь от фронта к тылу, временно перестроил общество: многомиллионная коммуна армии, паек солдатских семей, регулирование потребления; применительно к нему, нормировка сбыта, производства. Вся система государственного капитализма есть не что иное, как ублюдок капитализма и потребительного военного коммунизма».

Что и говорить, время показало правоту Богданова. Большевики считали госкапитализм переходной ступенью к социализму. Бедные! Они, может быть, и не имели прямого отношения к своему большевизму. Но можно сколько угодно мечтать о счастье человечества, об электрификации, о чем угодно — не возбраняется! — главное: делать дела, важные и нужные для пищеварения военно-промышленного комплекса. Милые добрые партийцы впали в руки сурового василиска аполитичной по своей сути командно-административной софии Российской империи и — делали только лишь то, что выгодно ей. Вскоре после Октябрьского переворота эта милая дама развяжет их руками Гражданскую войну («Если бы белочехов не было, их бы следовало выдумать», — откровенно заявлял Троцкий), а потом она отчасти вымыслит, а отчасти и создаст себе врагов внутри страны и за кордоном. Под это дело она начнет лудить свой ненасытный желудок, ковать себе грозные кулаки, нормировать, распределять уже и в мирное время…

Но вот уж что воистину поразительно, так это то, что Богданов абсолютно точно определил и назвал софию военно-промышленного комплекса. Возможно, читателю до сих пор еще кажется, что софия — это что-нибудь метафизическое и туманно-призрачное. Вовсе нет! Софию можно буквально потрогать руками. Она воплощается в общественных структурах. Вот что писал знавший дело изнутри Богданов в цитированном выше письме Луначарскому:

«Социалистической рабочей партией была раньше большевистская. Но революция под знаком военщины возложила на нее задачи, глубоко исказившие ее природу. Ей пришлось организовать псевдо-социалистические солдатские массы (крестьянство, оторвавшееся от производства и живущее на содержании государства в казарменных коммунах). <…> Партия стала рабоче-солдатской. Но что это значит? Существует такой тектологический закон: если система состоит из частей высшей и низшей организованности, то ее отношение к среде определяется низшей организованностью. Например, прочность цепи определяется наиболее слабым звеном <…> Позиция партии, составленной из разновидных классовых отрядов, определяется ее отсталым крылом. Партия рабоче-солдатская есть объективно просто солдатская. И поразительно, до какой степени преобразовался большевизм в этом смысле. Он усвоил всю логику казармы, все ее методы, всю ее специфическую культуру и ее идеал».

Напомню, что это описание софии, уже известной нам как щедринский «административный василиск», сделано 19 ноября 1917 года.

ЛЕЖИ ТЫ, ПАДАЛЬ, НА СНЕГУ

Разумеется, предупреждения Богданова не могли быть услышаны. Большевики, захватившие власть (то есть одержимые милитаристской софией), не только не видели ничего особенно трагического в своем положении, но, напротив, считали, что дело идет именно так, как и должно идти по марксистской науке. Вот когда софия, которой они сейчас служат, начнет их давить, как надоевших тараканов, тогда и станет ясен трагизм, о котором пророчествовал Богданов. А пока все по писаному: концентрация производства и централизация капитала в руках монополий во время войны закономерно приводит к государственному капитализму с его контролем над производством, нормировкой, регулированием, распределением, государственным снабжением, таксацией цен и карточной системой. Вы только подумайте — ведь это уже почти что социализм!

Бухарин в «Экономике переходного периода» просто от восторга заходится по поводу «универсальной государственно-капиталистической организации, с уничтожением товарного рынка, с превращением денег в счетную единицу, с организованным в государственном масштабе производством, с подчинением всего „народнохозяйственного“ механизма целям мировой конкуренции, т.е. в первую голову войны». Разве не видно, что этот невинный страдалец просто бредит военной софией, которая хочет загнать всех людей в лагеря и трудовые армии, ради извлечения электроэнергии масс? Нет, он отнюдь не садист, он лишь бесноватый. Он решил, что почва уже подготовлена, необходимые структуры сформированы («если капитализм „созрел“ для государственного капитализма, то он созрел и для эпохи коммунистического строительства»). Осталось лишь кое-что подправить — передать эти готовые структуры пролетариату в лице (как подметил Богданов) «солдатской партии». А уж она, эта партия, являясь воплощенным телом милитаристской софии, займется «выработкой коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» (курсив мой, а не Бухарина. — О. Д.).

Пока что «солдатская партия» лишь покупает кукол у торговки Софьи Власьевны. Административный василиск сам пока что бесплоден. «Человеческий материал» пока что берется в сыром, так сказать, виде. Это уж позже военно-коммунистическая софия займется выработкой «нового человека» путем «концентрированного насилия» — «начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью». Об одном из аспектов этого процесса (внутрипартийном) подробно и ясно рассказано в «Роковых яйцах» Михаила Булгакова. Там под «красным лучом» — электрическим! — родятся чудовищные рептилии нового человечества (об этом в настоящей книге см. статью «Гады»).

Впрочем, государственный капитализм — это далеко еще не тот вожделенный коммунизм, который большевики подрядились построить. Остановивишиеся часы софии старого государственного капитализма работали, в принципе, все-таки по нормальным экономическим законам. Несмотря на все присущее этой софии «планирование», она способна к рыночной саморегуляции, у нее есть известные циклы (кризис, депрессия, оживление и подъем). А идеал Бухарина — уничтожение рынка, превращение денег в единицу счета и т. д. Такой идеал пока что еще не достигнут. Нужно еще очень много сделать для его достижения. Увы, своих собственных умственных ресурсов для этого не хватает. Приходится обращаться к интеллигентской софии, которая — вот сука! — пока саботирует. Как же быть? Очень просто: разрушить эту софию. Или, как выражается Бухарин, разорвать «социальные связи прежнего типа, живущие в виде идеологического и психологического сгустка в головах людей этой категории».

Под «людьми этой категории» подразумевается неформальная общность старой интеллигенции — все эти забелины, персиковы, преображенские. Символом этой общности может быть, например, блоковская Незнакомка или Маша Забелина. Кровожадный Бухарин ставит задачу уничтожения этой софии. Да за что же, помилуйте: ведь она же готова отдаться любому комиссару… Но нет: «предварительным условием самой возможности нового общественно-производственного сочетания должно быть распадение связей прежнего типа в головах этой технической интеллигенции». Или, как скажет Блок: «Лежи ты, падаль, на снегу».

Но все-таки Маша спаслась, хотя, конечно же, только лишь временно. Спаслась потому, что в характере ее есть неискоренимая пытливость, тяга к новому. Вот она и вышла замуж за комиссара. То есть — интеллигенция (известная часть ее) отдалась новой власти. Всем этим привлеченным спецам было ужасно интересно посмотреть: как это можно устроить жизнь на совершенно иных принципах. Они не стали большевиками, они остались экспериментаторами, вечными «московскими студентами», как говорит один из них, герой «Собачьего сердца». Их софия влекла их к великим делам, и они пошли разрабатывать проекты воздушных электрических замков. А что из этого может получиться, они просто не знали.

Сентябрь 1991

ВСЕ СМЕШАЛОСЬ. Согласно Льву Толстому российские реформы кончаются на рельсах

В дневнике Софьи Андреевны Толстой есть такая запись: «Вчера вечером Л. мне вдруг говорит: „А я написал полтора листочка и, кажется, хорошо“. Думая, что это новая попытка писать из времен Петра Великого, я не обратила большого внимания. Но потом я узнала, что начал он писать роман из жизни частной и современной эпохи». Эта дневниковая запись сделана 19 марта 1873 г. (31 марта по новому стилю). Речь идет о начале писания «Анны Карениной».

УЗЕЛ РУССКОЙ ЖИЗНИ

Невнимательность Софьи Андреевны («не обратила большого внимания») объясняется тем, что аж с февраля 1870 г. Толстой мучился над текстом из эпохи Петра — изучал материалы, сделал много набросков — все вроде бы было готово к тому, чтоб начать, но вот все что-то не мог. Жену тоже, конечно, измучил. И вдруг — начал нечто другое…

Но другое ли? — ведь еще 24-го февраля 1870 г. Софья Андреевна записала: «Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип женщины замужней, из высшего общества, но потерявшей себя. Он говорил, что его задача сделать эту женщину только жалкой и не виноватой». То есть, значит, на фоне попыток писать роман из эпохи Петра изначально маячила история женщины, «потерявшей себя». Похоже, что эти попытки писать о Петре сопровождались подспудным обдумыванием романа из «современной эпохи», что наброски романа о Петре были своего рода черновиками «Анны Карениной». И уж во всяком случае несомненно то, что роман из современной эпохи вобрал в себя проблематику, которая волновала Толстого и не давалась ему в процессе трехлетней работы над историческим романом. Вот что пишет он в декабре 1872 г. в письме к Страхову: «До сих пор не работаю. Обложился книгами о Петре I и его времени; читаю, отмечаю, порываюсь писать и не могу. Но что за эпоха для художника. На что ни взглянешь, все задача, загадка, разгадка которой только возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут». Тут стоить обратить внимание на две вещи: на «поэзию» и на «узел».

Что касается «поэзии», то она здесь появляется оттого, что, когда Толстой взялся за роман из эпохи Петра, в голове его крепко сидела идея, которую он обозначал словосочетанием «история-искусство». В самом общем виде эта идея сводится к тому, что методами «истории-науки» невозможно понять в целом и правдиво изобразить жизнь человека и общества. Это можно сделать лишь методами искусства.

Что же касается «узла русской жизни», который пытался распутать Толстой методом «истории-искусства», то это тот же самый узел, который начал распутывать поэт Александр Пушкин в «Медном всаднике». Там ведь тоже вначале говорится о Петре, а потом о потерянной женщине (в другом, разумеется, смысле потерянной, чем у Толстого). А в целом речь о живой (и подчас ужасающей) актуальности того, что завязалось в эпоху Петра, для потомков. Не только для «родов дряхлеющих обломков», каковыми в результате петровских реформ оказались конкретно и Пушкин, и Толстой, и их герои, но для всех. Ибо Петром «побежденная стихия» (не столько «волны финские», сколько нечто в нашей душе) периодически выходит из повиновения, и тогда — «Осада! Приступ!» — простому человеку несдобровать среди волн революции и беспорядков вроде тех, что накликают сегодня на нашу голову.

ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ СРОДСТВО

Давайте же, наконец, обратимся к тексту романа. Второе его предложение, как известно, гласит: «Все смешалось в доме Облонских». Между прочим, в набросках к роману о Петре есть такая фраза: «Все смешалось в царской семье». «В доме Облонских» — «в царской семье». Не идет ли тут речь вообще о Российском государстве? Впрочем, достаточно будет признать, что «дом Облонских» — это как бы рамка, обнимающая все главные коллизии романа, тот круг (обло), в который замыкается его действие. Облонские — не самые главные фигуры в романе (хотя Анна — в девичестве Облонская), но неполадки в семье Облонских — запал, с которого все начинается: Анна приезжает мирить Облонских и встречается с Вронским.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это Предисловие написано для издания 2005 г., вышедшего в издательстве «Лимбус пресс» в серии «Инстанция вкуса». В настоящем издании оно оставлено без каких-либо изменений, однако стоит иметь в виду, что третья часть (которая в настоящем издании составляет отдельную, третью книгу) теперь значительно расширена за счет текстов, написанных Олегом Давыдовым для интернет-журнала «Перемены» (Peremeny.ru) — для раздела «Блог-книга Осьминог», который Олег вел с 2007 по 2017 гг. в качестве редактора и со-автора. Ко второй же части (книге) добавлен текст «Лгу», написанный также в недрах журнала «Перемены», в 2009 г. — как ответ на просьбу Виктора Топорова, ставшего, к слову, инициатором первого издания книги «Демон сочинительства». — Здесь и далее примечания издателя второго издания.

2

Термин «Осьминог», попадающийся в третьей книге настоящего издания, можно уверенно считать синонимом используемого здесь термина «Демон». В обоих случаях речь идет о том, что Фрейд называл «Бессознательным» и что Юнг позже стал толковать более расширительно, используя термины «Коллективное Бессознательное», «Объективная психика» и «Нуминоз».

3

Имеется в виду Виктор Топоров.