Демон сочинительства. Книга третья: За пределами литературы

ХУЛИГАНСКИЙ ДВОР

Как видим, на берегу реки у «пожарки» (на границе стихий) опять произошло столкновение с иным, не дворовым, на сей раз буквально облаченным в милицейскую форму законом. И завершилось оно удачно — просто «мощным пинком в зад». Опыт из инцидента был извлечен: чужой (не дворовый) закон надо учитывать в своей жизнедеятельности, а с представителем этого закона можно договориться. Но все равно самым главным остаются законы двора. Законы же лужковского двора были особые. Потому что «двор был хулиганский». «Это значит, что он провоцировал особый рисковый настрой — с кем-нибудь подраться, что-то „отчебучить“, „обозначить“, „отметить“…»

Приводя поразительные примеры молодецких забав своего детства (некоторых его товарищей эти игры привели к летальному исходу, но: «Все это тоже нормально и неизбежно. Просто издержки. Без них не обойтись»), Юрий Михайлович замечает: «Если вы спросите, почему именно в таких варварских и рискованных, а не каких-то разумных и безопасных играх должны были проходить лучшие детские годы, я, ей-Богу, не найдусь, что ответить. Но взрослые /…/ не только не препятствовали, но даже скрыто потакали этой страсти к опасной игре. /…/ Взрослые явно руководствовались каким-то веками отработанным коллективным инстинктом. Так мужчины охотничьих племен берут детей с собой в лес: племени нужен охотник. А уж выживет он или нет, это как повезет».

Эта ссылка на охотников очень симптоматична, ибо — для описания взаимодействия охотничьей культуры с окружающим лесом трудно придумать лучшую модель, чем распространение огня из центрального очага во все стороны по периметру. Лужков как бы говорит: хулиганский двор с его вечным рисковым настроем — это очаг. На более глубоком уровне лужковской психики этот очаг отождествляется с мирным паровозным котлом и матерью. А на более поверхностном, он осмысляется (подсознательно) как — вырывающийся из границ очага, переступающий эту границу, выходящий за кон огонь. Сама же граница лужковского мира мыслится (опять таки подсознательно) им как место (идеальное) столкновения с чуждой стихией (в детской символике Лужкова это вода).

Теперь вернемся к законам (обычаям) двора. Юрий Михайлович ищет и не находит слов, чтоб воспеть благо этих законов. Судите сами: после того, как ребятишкам пришла в голову мысль положить в костер (это уже какая-то пиромания) снаряд, и тот так рванул, что у пресловутой пожарки «был вырван с клочьями» угол, даже опытный и уважаемый участковый не смог разобраться в ситуации. «Он разговаривал со мной, с мамашей, со всеми детьми, со взрослыми… Двор стоял насмерть как партизан. Ни уговоры, ни угрозы — ничто не помогало. Круговая порука была непреложным законом жизни». И далее: «Разумеется, после всем нам страшно досталось. Мы надолго запомнили, что не всякая новая техническая мысль достойна воплощения. Но втолковывать подобные вещи было делом двора, а не внешней власти. И потому никто (понятно? Никто!) не имел права „пролегавить“. Если бы такое случилось, дворовый коллектив не простил бы». И дело не только в том, что фискала бы побили. Существовало наказание похуже — «бойкот». «Человека не видели в упор. Он превращался в тень, в живого мертвеца и — такова уж сила коллективного внушения — как бы убеждался в собственном несуществовании».

Подытожим: из проделок на «пожарке» мальчик вынес понимание того, что законы его мира очень хороши для внутреннего пользования, но не работают за пределами этого мира. И поэтому при взаимодействии с внешним миром приходится пользоваться внешним законом — будь то законы государства или законы физики и химии. Он понял, что «техника требует знаний» и решил, что «нужно учиться» — узнавать законы более широкого, чем двор, мира. Ну и любовь к процессам горения привела его в сферу химии.

ЗАПОВЕДНАЯ ЗОНА

И все же: что такое для Лужкова — «двор»? Не только «хулиганский», а и всякий другой («интеллигентский», «спортивный», «воровской»). Мэр дает определение: «Двор — естественная форма внутригородской территориальной общности. Обозримое пространство местной солидарности со своей этикой и коллективной спайкой. Самоорганизующаяся маленькая общинка, противопоставленная и городу и государству». И поясняет: «Двор был комплексной школой и солидарности, и стойкости, и всего того, что на всю жизнь стало основой системы этических ценностей /…/ Поколения вырастали и уходили, на их место приходили новые, но заповедная зона внутренней порядочности по отношению друг к другу оставалась. Она поддерживалась не клятвами и не объяснениями. Я даже не помню, чтобы кто-то кому-то что-нибудь объяснял. Тут работал другой механизм, подкреплявшийся не моральными доводами, а силой неписаного дворового кодекса. Каждый знал, что можно делать, а чего нельзя просто потому, что двор не простит».

Судя по этим (и многим другим) объяснениям, «двор» для Лужкова — примерно то же самое, что русская крестьянская община для славянофилов (впоследствии на городской почве преобразившаяся в то, что нам известно под именем «советы»). Правда Юрий Михайлович отрицает мнение ученых, что старый московский двор это пережиток патриархальных отношений. «А я убежден, что никакой это не пережиток, а самая настоящая подлинная Москва». Вполне возможно, но только он ведь и сам тут же говорит, что в его дворе «жили некоренные москвичи». То есть — люди, принесшие в город навыки жизни в совершенно иной среде…

Впрочем, к чему спорить с мэром. Лучше попробуем понять его тоску. Он реалист: «Нет, я никогда не призывал реставрировать дворы, эту якобы московскую идиллию. Идиллии не было, и возвратить ничего нельзя. Но найти сегодня, в нынешней жизни, какой-то аналог той старой утраченной общности. Вновь обрести чувство теплоты по отношению к окружающему пространству, думаю, все же можно». Но он и мечтатель: «Моя мечта — вернуть москвичам город. А впрочем, и не мечта даже, ибо простой анализ городской ситуации убеждает, что без воскрешения традиций коллективного обживания город не выберется из своих проблем».

Тут есть некоторое противоречие. Прагматик мэр понимает, что «возвратить ничего нельзя», но все-таки ищет «аналог» утраченного, хочет возродить «заповедную зону». Что это может значить? В общем лишь то, что Юрий Лужков, где бы ни жил, всегда живет в центре своего лучшего из миров, это его идеальная, субъективная установка. Но реально-то он живет в Москве, городе, объективно говоря, очень далеком от какого бы то ни было идеала. То есть человек оказывается в центре одновременно двух миров. Будучи руководителем реального города, Лужков смотрит на него сквозь призму своих идеальных представлений о «городе», — представлений, сформированных в детстве двором. Ну и, понимая, что «возвратить ничего нельзя», он все-таки хочет «найти» реальный «аналог» своего «двора», сделать так, «чтобы двор, улица, набережная — все снова стало „своим“».

Неизвестно, сможет ли эта прекрасная мечта когда-нибудь воплотиться в реальной жизни простых горожан, но совершенно точно то, что в определенном смысле она уже воплотилась. Правда, это не совсем то, о чем говорит мэр. Может быть, он даже не узнает свою идеальную мечту в той реальной форме, которую она обрела. Но факт остается фактом: «аналог» лужковского «двора» уже вошел в явь. Мы его можем буквально осязать. Только, конечно, не на низовом обывательском уровне, а на более высоком, муниципальном.

Действительно, если приглядеться внимательно, станет ясно, что аналогом лужковского двора является правительство Москвы. Конечно, это аналог не «двора» вообще, а конкретно «хулиганского», поскольку Юра Лужков был воспитан именно «хулиганским двором» и потому волей-неволей (думается, вполне бессознательно) накладывает на все окружающее смысловую сетку ценностей полученных на этом дворе. Вообще говоря, он собственно созидает свой мир, согласно матрице смыслов («кодексу чести») своего двора. Говоря конкретно: он подбирает себе соответствующих сотрудников и действует вместе с ними в полном соответствии с основными доблестями хулиганского двора.

Разумеется, эти доблести, будучи спроецированы на поведение взрослой команды, преображаются: «круговая порука» оборачивается прочной командной спайкой, «рискованный настрой» трансформируется в на первый взгляд безумные, но часто оборачивающие удачей «управленческие решения», хулиганства у «пожарки» теперь превращаются в постоянные конфликты с отдельными представителями центральной власти или даже с какими-нибудь иностранцами-инородцами (вроде конфликта из-за Севастополя, который Лужков очевидно, считает частью Москвы).

Не всегда наш герой побеждает в этих конфликтах на границах своего мира. Но, живя по законам своего мира, он учитывает и законы внешние. То есть всегда точно знает, когда можно выступить с зажигательной речью против Думы или правительства. А вот с самим Ельциным (Путиным, Медведевым5) никогда не ссорился. По крайней мере — всерьез.

ПАРТИЯ ХОЗЯЙСТВЕННИКОВ

Сказанное выше не означает, конечно, что московский мэр конфликтует с некоторыми представителями центральной власти (таким, как Гайдар, Чубайс и прочая рыбка помельче6) только потому, что в его «хулиганской» природе дразнить тех, кто появляется на границе его мира. Он конфликтует с ними потому, что именно эти люди создавали и создают невыносимые условия для него как управленца, для его команды (некоторые представители которой — настоящие хулиганы) и для простых людей как обитателей его большого «двора».

Едва ли не большая часть его «истинно управленческих решений» возникла из «ситуаций сшибки», в которые он был поставлен шоковой реформой. «Наши — московского правительства — расхождения с тогдашним российским заключались не в целях преобразований, в их методике. /…/ Вопрос стоял так: имеет ли право государство на крутом повороте бросать людей на произвол судьбы». Методика шока была — бросить людей в воду, кто потонет — сам виноват. А в дворовой системе ценностей Лужкова отношение к людям, входящим в сферу, обнимающую его мир, все-таки довольно патриархальное: надо как-то помочь своим. Все-таки эти люди были его избирателями (в том числе и потенциальными). Комплекс «моего мира» как раз и работал во время преодоления гайдаровского шока. В тот момент мэр спасал, конечно, не столько конкретных людей, сколько гибнущую экономику города, свое хозяйство. Но в результате обыватели большого московского двора остались довольны, что видно хотя бы потому как прошли выборы мэра.

Комплекс «моего двора» продолжал двигать мэром и в дальнейшем. Он просто вынужден был отстаивать интересы «производительного капитала», который создает его городу и людям, в нем проживающим и делающим бизнес, элементарные условия существования. И он не может не бороться с «другим видом капитала — диким, воровским — который не может существовать, не присваивая чужого, почему я и называю его паразитическим» (выделено Лужковым. — О.Д.), вкладывая в это слово не эмоциональный, а чисто биологический смысл». Ну насчет «эмоционального» мэр немножко лукавит, ведь паразитический капитал «работает по формуле «деньги — сырье — деньги» — причем под «сырьем» здесь можно понимать все, что угодно». А мы знаем, что бить из рогатки ворон, расхищающих «сырье», было в детстве Лужкова любимым занятием. Так что бороться с паразитами сырьевиками — это корневое. Тут детский азарт помножен на социал-прагматизм.

«Социал-прагматизмом», кстати, он называет свой подход к управлению — не либеральный и не социалистический — отрицающий всякого рода идеологические принципы. В связи с этим некоторые в какое-то время даже заговорили о возникновении «гражданского общества» в отдельно взятом городе… Но стоит обманываться. Ценности двора не очень похожи на ценности гражданского общества.

Разумеется, система, которую мы вслед за Лужковым называем «двор» работает в первую очередь на личных контактах и психологической близости (очень русская традиция). Это значит, что наибольшие дивиденды от такого устройства мира могут получать люди, составляющие непосредственное окружение «дворового» лидера. Метафорически можно сказать, что это и есть ЦК партии, которую Лужков на самой заре своего руководства Москвой назвал «партией хозяйственников». Ну, разумеется, это не «партия» в принятом ныне организационно-политическом смысле этого слова. Это нечто размытое и даже призрачное. И тем не менее, это часть общества, не объединенная организационно группа людей (вспомним, как Солженицын характеризовал «Промпартию»), к каждому из которых приложимы расхожие слова: сам живет хорошо и другим дает заработать.

Эта «партия» существовала на всем протяжении русской истории, и в общем ее представители могли попадаться во всех классах общества, но больше всего их было в среде торгово-промышленного купечества (кстати, именно эти люди даже в городах долго сохраняли добродетели русской общинности). И именно к ним применим ставший ныне рудиментарный термин «посадские». Не стоит, конечно, идеализировать этих людей, среди них было много подлецов и воров, но надо иметь в виду, что у полупризрачной «партии хозяйственников» всегда были свои интересы. Есть они и сейчас. Главный: чтобы государство им не мешало, а лучше — помогало, отстаивало их интересы в столкновениях с чужаками — внешними и внутренними («паразитическим капиталом», сказал бы Лужков).

Так вот, сегодня у власти в Москве типичный представитель этой партии, набравшийся посадских добродетелей в своем «хулиганском дворе», который — надо ли объяснять? — и есть рудимент старого Посада. Интересно, что Лужков не только ощущает свои корни, но и прямо говорит о том, чей он ставленник (в историческом смысле). При этом, конечно, впадает в детскую мечтательность, вдруг начинает всерьез излагать историю Москвы как извечную борьбу Посада с Кремлем за право самоуправления. И так ловко поворачивает, что вся эта многовековая история ведет у него к сегодняшнему мэрству и увенчивается Юрием Михайловичем Лужковым на трибуне, хохочущим в лицо высшему органу государственной власти (Верхсовету тогда), один из представителей которого предложил его (мэра) снять с должности. Вот отповедь центральным властям из центра лужковского мира, который, оказывается, находится на самом острие стрелы русской истории: «Извините, не получится. Не вы выбирали мэра, а москвичи. Теперь только они могут снять».

ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Итак мэр родился (духовно) из огня архетипической печки (паровозного котла), которая и есть центр его психической конституции. Начав танцевать от этой печки, он постоянно раздвигал границы мира, центром которого себя ощущает. Из материнского тепла кочегарки он вышел во внешний мир двора и далее на границе стихий постигал законы природы и социума. Это, так сказать, мифологический аспект биографии Лужкова.

Фактически же он всегда и на всяком месте занимался обустройством своего мира, расширял его в идеальном и физическом плане, но не стремился попасть в другой мир. Перемещение нашего героя с одного места на другое всегда было прерогативой внешней для его мира инстанции, судьбы. Ведь по своей психологической конституции, предопределенной когда-то «кодексом чести» двора, Юрий Михайлович — лежачий камень, обрастающий мхом. Он не склонен к перемещениям. Вот если кто-то или что-то его перекатит, тогда пожалуйста: он начнет подминать новый мир под себя, накладывать на него матрицу своих представлений, изменять его согласно своим идеалам и интересам (что в случае Лужкова одно и то же). Но сам, по своей воле — ни-ни.

Разумеется, это не значит, что мэр не хочет быть президентом. Скорей всего хочет. Но — он ведь прекрасно знает, что роль судьбы в его жизни с некоторых пор стал играть Борис Ельцин. И поныне играет (увы, это «реализм действительной жизни»), а потому — куда и зачем рваться? То есть, конечно, московский градоначальник все понимает (он уже научился слушать зовы судьбы), сам тоже делает кое-какие (и даже очень серьезные) шаги в нужном направлении… Так — на всякий случай, в хозяйстве пригодится.

Но вот если случится, что тот же Ельцин или, скажем, народ, как-нибудь перенесет нашего героя из Посада в Кремль, тогда другое. Тогда Юрий Михайлович немедленно займется своим любимым делом: переобустройством своего нового мира по образу и подобию хулиганского двора. В кремлевские коридоры придет вместе с ним вся эта партия хозяйственников (посадские) и — прости-прощай. Тогда придется забыть о гражданском обществе, неограниченной свободе печати и прочих демократических ценностях западного образца. То есть демократия-то, конечно, будет, но наша, национальная (посадская), и справедливость будет — Лужков не оставит своих людей (и ближних, и дальних), и уровень жизни повысится, и экономический подъем случится (на это найдутся «управленческие решения»), и национальное примирение настанет (интеллигентское недовольство под спудом — не в счет), и преступность пойдет на убыль, и вся страна превратится в сплошной строительный котлован…

А вот с империалистами, со всякими сепаратистами и зазнавшимися бывшими соотечественниками миндальничать не будем. Не будем хотя бы уже потому, что они обитают за пределами и на границах нашего большого хулиганского двора. Поджогов, конечно, устраивать не станем, но и безобразничать, сырье расхищать не позволим. Это непорядок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Подробнее об этом см. в Предисловии к Книге первой настоящего издания.

2

Первое издание книги «М. Горбачев. Тайные пружины власти» состоялось в издательстве «Гелеос», позже книга была опубликована Олегом Давыдовым в интернет-журнале «Перемены» под новым названием «Гений Карьеры. Схемы, которые привели Горбачева к власти».

3

Детальный анализ всех романов Азимова об Основании проделан на страницах блог-книги «Осьминог».

4

Титус Советологов — псевдоним, под которым несколько обозревателей «Независимой Газеты» публиковали фельетоны и сатирические очерки о российской политике и прочих реалиях в 1990-е годы. Среди этих обозревателей был и Олег Давыдов (его тексты подписывались «Титус Советологов 19-й»). — Здесь и далее примечания издателя.

5

Позднейшее добавление, сделанное автором в ходе републикации статьи в блог-книге «Осьминог» в 2009 г.

6

В скобках — также позднейшее добавление.