Весёлые рассказы

Хател я ей кое-что сказать насчёт её задней части, которая и в одежде выглядить клёпом, а уж голая-то, наверное, совсем…, да передумыл: мне не такие отношения нужны. Зачем усугублять сихтуацию! Но всё-таки не вытерпел и съяхидничал немного:

— Мария, сколькя у тибе зла, наверное, подушки кончились!

Тут звонить мне Ленка Малышева:

— Как у вас с сердечными делами, Василь Ильич? Какая-нить бабушка пригрела вас?

Я объяснил ей сихтуацию со старыми воронами и сказал, что, сколькя не чирикаю с ними, в моё гнездо ни одна не спяшить.

А она говорить:

— В молодости перед девушками, наверное, соловьём заливались?

Я созналси:

— Дажить пел, ды ещё как пел! Высоко лятал. Жаль, — гыварю ей, — вас тогда не встретил. И вам бы спел, какую-нить арию аль сирянаду.

— А что же сейчас-то? — спрашивает Ленка, — голос потеряли?

— Удитория измянилась, — гыварю, — раньше мине окружали горлицы и голубки, а сейчас грачихи ды вароны. А я сверху донизу ещё сылавей. Не понимають они мыяво сексуальныва пения, болезненныва и страдательскыва. Что же мине теперь каркать по-вороньему!

— Надо учиться, — был ответ, — это же вам нужно, тем более что и доля ваша давно уже не соловьиная. Слушайте, о чём они каркают и как, и подпевайте им, глядишь, и примут в стаю, — учить мине Ленка. — А дальше уж всё будет зависеть от вашего пения.

Как шёл процесс моей климатизации в вороньей стае долго рассказывать. Скажу одно: научилси я каркать по ихнему и с профилактикой последствий простатита дело наладилось. И в моём доме стал появляться борщ и другие диликатесы, сваренные одной из варон, прошу прощения, пожилой поварихой.

А подкаркываю я им так. Сидим на лавочке, из дома выходить девушка: студентка, спортсменка, стройная, как кипарис. А Мария-училка, на которую я в молодости не обращал внимания, ну та, которая по ночам подушку грызла, увидев молодуху, каркыить:

— Сматрите, спортсменка пошла. А костями-то как вихляить! Госпыди! Чем вихлять-то? Ходилки из спины растуть, переходной части между ними и спиной совсем нету. А ноги-то: спички, сделанные из сыксаул-дерева. А какие у меня по молодости были! Чай помнишь, Василь Ильич?

Я ловлю волну и по-быстрому с ответом, то есть, каркаю:

— Да, Мария, ножки у тибе были как у Мерялины Монровый, из Парижу. Да они и сейчас у тибе, как у мировой кыралевы красоты. (Ох, как я кривлю душой! Ани у ниё, как у кывыляриста, только что сошедшего с коня).

После мыяво каркынья, бабка Мария уже свысока поглядывыить на своих товарок и спрашиваить мине:

— А борщ-то мой не кончилси ещё у тибе?

— Всё съел, — всегда говорю.

— Ладно, так и быть, загляну вечерком, что-нить состряпаю и "чайкю попьём".

Вот так и живём. Через какое-то время подкаркаю ещё и опять, вечерком, Мария-училка, сама интеллигенция, придёть ко мне. Пожурить за бардак в доме, сварить фирменный борщ. Мы попьём чайкю, а там, глядишь и сообразим ещё "что-нить", потому как Мария тоже не считаить себя отработавшим мытриалым (материалом) и ни спяшить на свалку жизни. И мне это на руку. Разве плохо, когда лякарства бесплатныя и всягда под боком! А ночью, я — старый ворон, провожаю интеллигентную варону до её "гнязда": берегу своего лекыря от ночных собак.

Улёплый

Однажды, я приехал на лето в далёкую деревню Воронежской области. Особенность этого села в том, что всё население помешано на тараканьих бегах. А их великое множество в каждом доме. Для бегов там выращивают "скакунов" — тяжеловесов. Накачивают их всевозможным допингом, чтобы быстрей бегали или больше тащили груза. Как мне доложили: самый большой рекорд был, когда таракан-тяжеловес, весом в семь граммов, протащил на тележке груз весом в тридцать! Все родственники мужика ходили на ушах от гордости за своего таракана-рекордсмена. Говорят, пока он достиг семи граммов веса, съел полкило мяса и выпил стакан коньяка. Играют все. Сражаются везде и всюду. Мужики, парни, дети, ходят по деревне, а их рысаки всегда при них, в спичечных коробках. Играют с таким азартом, что аж "лицы" бьют друг другу.

…Устроился я в комнате и вышел на улицу, посидеть на завалинке с хозяином квартиры дедом Трофимом. При ближнем знакомстве он долго тряс мою руку. Мы присели, старик сказал:

— Опоздал ты, Иваныч, с приездом. Надо было вчера приезжать, потому, как у соседей свадьбия была. А, да вон, кажись и женишок идёть. Представляешь, всю жизнь с другими обалдуями тараканьи бяга устраивал, а, поди ж-ты, жанилси!

По улице, опустив голову, с озабоченным видом, шёл молодой человек. Дед Трофим окликает его:

— Колькя, ты чаво такой убитый-та? Бяга проиграл што ли? Радоваться надо: жанилси, а ты ни вясёлый! Иди-ка к нам, посиди ды рысскажи чаво-нибудь.

Молодой муж поворачивает. Подходит, садится, вздыхает. Дед спрашивает:

— Ты чаво смурной-та?

— Ды чаво, всю ночь глаз ни сомкнул! Манькя не давала отдохнуть. Сивухи свякольной напилась, дура, вот и не спалось ей.

Дед подмигивает мне и спрашивает жениха:

— Што, всё время тынцавала от радысти?

— Если бы плясала, я бы уснул. А она всю ночь лезла ко мне. Я атвернусь от ниё, так она с другой стороны лажится. Я ей говорю:

— Ды атвернись ты, не дыши на мине свякольным шмурдяком, знаешь же, что я не пьющий. Памру от твоего духмана!

Дед Трофим смотрит на меня, а в глазах у него слёзы от едва сдерживаемого внутреннего смеха. Спрашивает:

— Так чаво ж ей надо-то было?

Парень пожимает плечами:

— Ды кто её знаить? Ляжить, прижмётся и молчить. Толькя дышить часто ды лезить целоваться. А я сымогона не тярплю, прямо пымираю от яво запаха! Я её спихну с кровати, так она с другой стороны — вот я…!

Гыварю ей:

— Чаво тибе надо? Зачем лезишь ко мне? На полу места мало? Не хочешь там, ложись тут, я пойду туда.

А она: "Мама говорила мине, что после свадьбы я должна лечь к мужу под бочок и прильнуть к няму".

Я отпихывыю её и говорю:

— Зачем прижимаисси ка мне? Здесь и без тебя жарко, терпения нету, а тут ты ещё, как печка полыхаешь свякольной сивухой! А мая мама говорить, что, если лёг в кровать, значить спать надо, а не рукаблудить! Так что ничяво ты не должна. Иди отсуда на пол и спи! А то дышишь, как Змей Гарыныч напалмом! Отравить меня хочешь или сжечь? Чаво ты привязалась, как сумашедшая?

Плечи деда Трофима трясутся от сдерживаемого смеха. Жених продолжает:

— …А она говорить опять: "Ня знаишь ты, что после свадьбы бываить?"

Я говорю:

— От такой сивухи спять все пьяным сном. И ты ложись и дрыхни.

А она: "А ты-то ня пил! Чаво ж тибе-то спать?"

— Что же, — говорю я ей, — тараканов мне ночью ловить што ли?

А она: "Так и я ня сплю, чтобы тибе не скучно было. Вот и давай рызвлякаться вдвоём. Для этого я и ложусь к тебе".

Я ей объясняю:

— Да ты что, сбясилась! Все спять, а мы с тобой включим свет и будем тараканов гонять! Да? Ды они ночью и бегыть, как надо ня будуть. В такое время сыревнования с ними никто не делыить. Какие же в темноте бяга? Сразу видно: ничяво ты в этом дели не пынимаешь! И ня жмись ко мне, жарко, — я опять спихнул её с кровати на пол.

Тут дед Трофим не выдержал и начал смеяться во весь голос. Тараканий управляющий с подозрением смотрит на него. Спрашивает:

— Ты чаво балдеишь, дед? Што я сказал смяшнова? Не ведаешь, что тараканьи бяга устраивають днём? А пычяму, знаешь?

Старый отрицательно качает головой.

Парень:

— Эта пытаму, что тараканы твари ночные, а днём, при свете, у них стресс бываить и потому ани от няво быстро бегыють. А эта дурочкя хочет ночью бяга устраивыть!

Дед отсмеялся и спрашивает:

— Что же вы так и проговорили всю ночь про тараканов?

— Ды нет, изводила она меня по-всякому: то целоваться лезить, то верхом устроится, то прижимается ко мне и всё малчить, и вздыхаить. А мне жарко от неё и задыхаюсь от сивушнова духмана.

Я уже на ниё гавкаю:

— Сколькя разов тебе говорить, что бы шла от меня! Я тебя не звал к сибе! Что ты мою душу изводишь?

А она спрашиваить: "Милый, о чём же ты сичас думыишь?"

Я ей говорю:

— Об том, как мне обойтить ны бягах Васькю Кривова! Тыракана его — Мамынта. Мой-то чижиловес хоть и прозывается Мостадоном, но вижу я, что он слабее яво!

А Манькя мне: "Количкя, ну зачем ты ночью мыслишь аб этом?"

Я говорю ей:

— Во, а когда же думыть, па-твоему? Днём уже бяга, а вот ночью и надо придумывыть разныи стратегии.

А жана мине пытаить, надо же придумать такое:

"Дорогой, можить ты улёплый? Возможно, шарики у тебя не смазаны, или тяжёлое что, когда, на тебя уронили? Потому низ-то и не работает! Отчего же ты такой копоткый?"

Я не соглашаюсь:

— Никакой я ни тугой. Пусть будет па-твоему: наловим тараканов сичас, но бяга сделыем днём, чтобы стресс у них произошёл от света….

Трофимыч перебивает жениха:

— Колькя, ты откуда шёл?

— От Маньки. Она ночью убяжала дамой и сичас ни пошла со мной. Прямо не знаю, как уговорить её вернуться ко мне!

Дед поучает:

— Ты пойди к отцу и поведай обо всём ему. Он подскажет, что тебе надо делать.

"Колькя" обрадовался:

— Правда? Он знаить?

— Конешно. Ня знал, ты бы не появилси!

Радостный жених побежал домой. Дед Трофим покачал головой и произнёс:

— Что тут скажешь?

Улёплый, он и есть улёплый!

Синенькие (баклажаны)

Как-то довелось мне проезжать мимо знакомой деревни. В ней время приостановило свой бег: и природа, и люди другие, а уж говор их, деревенский, как нигде. Решил я заехать к моему другу, смешливому деду Василию Ильичу. Скажет иногда такое, что хоть стой или падай. И не поймёшь, шутит он или всерьёз.

Подъезжаю к его дому. Старик сидит на завалинке в окружении двух женщин. Увидев меня, обрадовался, замахал руками. Подхожу, поздоровались за руку. Сажает меня напротив себя, на стоящую табуретку. Лукаво поглядывая на меня, говорит:

— Иваныч, ты городской, рассуди нас. Вот бабы говорять, что ат пьяниц толку нету в сексыальным смысли. А я всю жисть выпивал, а ихнего брата полсела пыдо мной перебывало. Как жа так, а? Игде же она, правдивыя филасохфия?

"Ну, — думаю, — Василий Ильич в своём ударе. Любит женщин поддевать".

— Ну, пынясло! — возмутилась одна из них, — у тебя всё одно на уме! Старый ведь, пора забыть бы уже о том, что было когда-то.

— Ну да! С вами забудишь! Ходите тут, одна лучше другой и все без мужиков. Сярдца мои толькя трявожитя!

— Можно подумать, что их у тебя два аль три.

Василий Ильич поглядывает то на одну, то на другую, хохочет:

— А как жа! Уж вам-то ня знать, замужем-то обе были! У мужиков одна сердца ны сваём месте, а другая внизу и ей сложней грудной. Пытаму, как должна работыть при любом состоянии хозяина: тверёзым или пьяным. А это трудно, но она всягда работыить, сам знаю — хотя и выпивал много!

— Ды што ты всё алкашей расхваливыишь? — возмутилась сидящая слева от деда женщина Нюрка, — ничяво у них не работыить! Я двадцыть лет без мужика и всякое была. А с пьяными никогда не получалось. Мучиють толькя бесталковыи, алкаши проклятыи, ни у кого их сярдца ня бьются. Ихнее хозяйство давно уже самих-то ня греить: крючкём висить, посморщилось и всё сининькия….

Мимо нас, показно, спешит уже немолодая, приятная женщина — Анфиска, по местному. Я её знаю. Василий Ильич, в ранние мои приезды, познакомил с ней и расхваливал, и жаловался одновременно:

— Пыгляди ны Анфиску, Иваныч, ох, хороша! Прямо Танькя Даронина! Смотрю я на ниё, и сердца мая заходится. И живёть одна…. ццц, ан не могу: ни всягда типерь жалания с возможностими сывпадають! Вот до чяво дожил!

…А сейчас, услышав последнее слово Нюрки: "сининькия", "Танькя Даронина" резко останавливается и, не дав ей закончить свою мысль, вклинивается в разговор:

— …А я люблю синенькии во всяком виде: и кривыя, и прямыя! Какая разница, всё равно с них шкуру срязать и на куски шинкавать. Их можно и пожарить, и помылировать. Во всяком виде ани хыраши и приятны. Очень дажить хороший фрукт, хоть и морщится всягда.

А Нюрка заканчивает свою мысль о алкашах:

— …а уж как воняить от них!

Анфиска делает удивлённое лицо:

— Ды что ты гываришь, Нюрка? У них своябразный запах, а как по мне, так очень дажить хороший и приятственный.

— Ды у тибе и все алкаши славныи, потому што сама пьяница! Стаишь, буробишь ня знамо што! Принимаишь всех подряд, особенно, если с бутылкый. Тибе всё равно, синия у них али фалетовое (фиолетовое). Нажрётесь, ды спать! Тут уж ни ды баклажанов.

— Чтой-та я ни пайму. А ты-то чяво болтаешь пра сининькии? Если ня любишь их, чяво зря хаишь? А я употребляю их ва всякым виде и они у мине жаланные и ны столе, и в подвале. Я их дажить на зиму мылирую (мариную).

И как бы только увидев меня, улыбается и здоровается:

— Здрасти, Пётр Иваныч!

— Здравствуй, Анфиса, — и подхваливаю, — ты всё хорошеешь!

У красавки ходуном заходила грудь, и она говорит, жеманясь:

— Зашёл бы как-нибудь, Пётр Иваныч Знакомы давно, а всё абходишь мине. Я бы тибе мылированными сининькими угостила, ох, хыраши! Один дух чего стоить!

— Нечего ему у тебя делыть! — встряла в разговор женщина, сидящая слева от деда, — он порядошный и ня пьющий, и уж наверняка ещё ня сининький, — и женщина, кокетливо взглянув на меня, поправила волосы.

— Ды што ты взялась: сининькии ды филетовыи! — возмутилась Анфиска, — что тибе их силой в рот пихають, что ли? Ня хочешь, ня ешь! А я ат сининьких прямо мыладею и дажить похудела.

Она томно и призывно погладила бёдра:

— Сматри, какие! — ни силикона, ни сылафана, а! — Анфиска, словно на подиуме, медленно повернулась, демонстрируя прелести под обтянутой юбкой. — Василь Ильич гыварить, что вскоре можить стану маделью мировой извесности!

— Вот сучкя, какая, а! И ня стыдно тебе! — возмутилась женщина сидящая справа от деда, — пряма силком тянить мужика ны сваи "сининькии", как будто ани у ней одной есть!

— У тибе они пыкупныя, а у мине сваи, — не обращая внимания на оскорбление, возразила Анфиска, — а их вырастить, уу! Один жук кыраладский чяво стоить! Я сутками радею над ними.

Зарождающаяся знаменитость взмахнула руками, показывая, как она заботится о баклажанах. Её оппонентка громко засмеялась:

— Не над ними, а пыд кустами и с бутылкыю в руках! А эти врядители, видна не любють сивушный дух, ды который идёть к тому же из трёх труб.

— Ну, что ты брешешь, Агнюшка! — возмутилась будущая "мадель", — увидала раз-два, так теперь и насовсем прописала под сининькими. А я, можить, просто зыгарала на огороде. Почём тибе знать?

— Да, — с бутылкою в руке и с голой задницей, из которой, как из паравозу дым, шёл сивушный запах. Какие уж тут жуки! Они ны маём-то, соседнем с твоим, огороде, ны картошке, все подохли! Вот за это спасибо тибе, ни разу за лето, не травила их!

— Ох, и курва ты, Агнюшка! Всё высмотрела, нябось, все глаза прыглядела, сучкя! А о каких трёх трубах ты брешишь?

— Так, на огороде, с тобой ещё Колькя Пискарь и Митькя Сучок ляжали и тожа с голыми задницыми. Вот вы и дули в три дымохода после сивухи. Полсела сматрели и слыхали, как вы "гукали" в бороздах!

— Иихх! — издала воинственный клич Анфиска и запустила руки в волосы Агнюшки, — ах, сучкя! Щас я тибе пабрею твои патлы. Будешь знать, как подглядывыть за соседими.

Женщины грузно свалились с лавки. Агния тоже была не промах. Она также схватилась за кудри Анфиски, но не кричала, а выдёргивая их пучками у соперницы, пыхтя, приговаривала:

— Ах, ты кура бройлирныя! Сичас я атважу ат тибе всех вонючих петухов! При тваём виде, они дажить сы сваим синим хазяйством, стороной обходить тибе будуть!

Тут на лежащую сверху Анфиску упала Нюрка:

— Атпусти подругу, сучара! Ты за что в ниё вцапилась? За правду! — и давай тоже рвать космы конкурентке. Та взвыла уже в два голоса.

Я вскочил с табуретки и с криком:

— Женщины, что вы делаете? — кинулся к амазонкам, но меня придержал за рукав Василий Ильич.

— Не лезь, Иваныч, а то и ты получишь. Когда бабы дярутся, мужику лучше зрителем быть. Ани пачти кажный день на селе сражаются.

— Но как же, Василь Ильич, посмотри, волосы пучками летят.

— Ничяво, новыи вырастуть, а они завтра, как ни в чём, не бывало, рызгаваривать будуть. Не обращай на них внимания.

— Ну, тогда мне пора, — сказал я.

— А может, чайкю? — спросил-предложил дед, — попьём, ды на бясплатный концерт посмотрим. Они долго ещё будуть валтузить друг друга.

— Нет, спасибо. Василь Ильич, ну сделай что-нибудь с ними. Смотри, что творится! Нехорошо-то, как вышло.

— Сичас я их утихомирю, не сумлевайся, Иваныч. Язжай спокойно. Ды ни забывай деда, праведывый. Видишь, как у меня интересно и весело!

Я шёл к машине. Сзади слышались вопли Нюрки:

— …я тибе так атделыю, что сама сичас вся сининькия будишь!

О Парамоне Жуковском

Рассказы о сельском пьянице. Его логика, любовь, видения.

Весна. Тепло стало. Выгнал я из гаража свою "семёрку", решил "поковыряться" в ней. Подходит ко мне Парамон Жуковский, мой сосед по улице, живёт недалеко от меня. Две сущности в одном лице: алкаш тёмный и лодырь, каких поискать! Сейчас ему скучно.

— Здорова, сусед!

— Привет, Парамон!

— Ты чяво, решил машину наладить?

— Да, надо, — говорю, — кое-что посмотреть, подрегулировать.

— Ох, а мне сы сваёй Шкодией прямо никак некогда заняться.

Мне становится смешно.

— Чем же ты занят, Парамон? Ты не работаешь, дома ничего не делаешь, двор, как после войны.

— Ды в бягах я целыми днями, Иваныч, попробуй найтить выпить сичас. Ага, дураков уже нету, просто так нихто не нальёть. А работыть неохота. А тут все, как с ума пыисходили: исделай то, выручи в этом, потом налью! Особливо бабы одинокыи, проходу не дають. Нашли работника, ага! Я теперь ни сексыальна, ни физичецки трудиться, ни магу. Слабодный я сичас человек! А от работы, дажить лошади дохнуть, а я существовать хочу и сивушку пытряблять. Вот и получается, что каждый день, с утра и до ночи ищешь халяву.

— А как же другие, Парамон, работают, имеют деньги и живут.

— Эх, Витькя, ды разве жисть эта? Ны работу, ды с ниё, атдохнуть некыда, а ночью спять, снова не переводять дух. Ну и зачем мне такая жизнядеятельность? Я люблю культурию: сесть игде-нибудь на природи, выпить, закусить. Витькя, ты не представляешь, хырашо-то как, блыгадать-то какая!

— Да почему же, представляю: кругом всё завалено мусором от ваших культурных "атдыхов"!

— А-а, опять ты за свою воспитанию. Ох, и нудный же ты, Витькя!

Слыша наш разговор, подходит мой сосед с другой стороны:

— Здорова, мужики!

— Привет! — здоровается Парамон.

— Сматрю, толпа собралысь, дай, думаю, схажу, пыабщаюсь. А ты, Виктыр Ваныч, ряшил значить машину падделыть? Ох, мне бы тоже надо в своём Мерине пыкывыряться ды всё некыда. Руки не доходять, жана покоя не даёть.

У соседа Николая Мерседес, наверное, ещё самых первых выпусков. Штирлиц позавидывал бы на это ретро. Ржавый весь, на чём только всё и держится. За четыре тысячи рублей купил три года назад: два раза выезжал из двора.

— На свалку, жирябца твыяво рыжева, ржа яво всяво проела, — говорит Жуковский, — названия адна асталысь! — ехидно смеётся.

— Ох, рызашёлси! Твоя-то Шкодия недыляко от мыяво ушла: вся перекособочиныя после аварии! Она и ездить-та будить бокым.

— Какая бы ни была, она пачти новыя и мине задарма досталась. Ды и делать там почти нечива: кырло зымянить, ды фару поставить новыю. Зато ана сильней тваей развалюхи.

"Шкоду" Парамону подарил местный фермер. Мужик глупенький, но в процессе эксплуатации сельчан себе на уме. Имея хорошую Шкоду, пьяным попал на ней в небольшую аварию и сделал "широкий" жест. Тут же, на месте происшествия, подарил её первому встречному, а им оказался Парамон, сельский пьяница. Теперь Жуковский не знает, что с ней делать: ездить нельзя и на ремонт денег нет. Но выход он нашёл: спит в ней, когда пьяный.

"Разговор" продолжается:

— Это, пычяму она сильней? Не может такого бысть: твоя Шкодия из Чехии, а мой Мирсядес из Ярмании. Пынимаешь, из какой дяржавы! А немцы всягда и везде первыми были. И вообще: сколькя у тваей Шкодии цилиндров?

— Ну, шесть.

— А лашадьев сколькя?

— Сто двадцыть. А у тибе?

— У мине чятыре цилиндра и сто жирябцов! — говорит Николай.

— Ну, и чяво ж ты споришь са мной? — кипятится Парамон.

— А ты пысчитай, — разволновался владелец "ярманской" марки, — сколькя лашадьев приходится на адин цилиндр? У мине: сто разделить ны чятыре — двадцыть пять. А у тибе: сто двадцыть на шесть — двадцыть, — считает он при помощи карандаша и пачки сигарет. — Панял, теперь, что мой Мерс сильней тваей Шкодии! — Николай подмигивает мне. — Ды к таму же у тибе кабылы, а у мине мерины. А они, сам знаешь, всягда сильней них!

— Пычяму эта у мине кабылы, а у тибе жирябцы? — возмущается Парамон, — в маторе все лашадьи одинаковыи.

— Ды ты прислухыйси, звучить-то как: Мерс! Бенц! Слышишь, Мерс! Пачти как Мерин, а завуть яво, значить, Бенцым. Так што твая Шкодия не чята мыяму Мерсядесу!

— Интересно, как ты считаешь! Чую, што ня правильно, а понять ни магу. Как же это так: лашадьив больше, а машина слабей! — Парамон озадаченно чешет голову, не может сообразить, что его машина сильней аж на двадцать "кобыл", как говорит Николай.

Жена зовёт его домой. Он говорит Парамону:

— Ну, ты сыбражай, а я пайду. Моя образина зовёть мине, баится, что напьюсь. Пьяный-то, сам знаешь, какой дурной бываю!

Солнце пригревает. Парамон взял из гаража большой картон — упаковку от холодильника и растянулся на ней рядом, на солнышке. Слышу, запел на мотив песни "Я сегодня ночевал с женщиной любимою…": "А вчяра я пыгулял, с Галькей Пыртунисткою, ничяво не повряждал, и ушёл с улыбкою".

Я спрашиваю его:

— Парамон, что за песенку ты исполняешь?

— А это я паю про то, што у мине ны душе. Чукча, например, поёть пра то, што видить, едя на оленях, а я пра что было.

— И что же у тебя вчера случилось?

— Ох, Витькя, ни паверишь! Вечером, заманила бутылкой мине к себе Галькя Пыртунистка, знаешь её? Хоть и пьяница, а по мне приятственная: дюже по душе она мине. Любил бы я её, если бы…. Выпили мы с ней зелья, попели песняка про любовь, пообнимались и уснули, ды на всю ночь.

Утром встали, а ана мине пытаить:

"Пырамошка, а ты мине ночью-та, ничяво не исделыл? Гляди, алименты платить будишь! Сичас знаешь как: ня сам, так через суд, всё равно уплачивать заставють, ды ещё и за границу ня выпустють".

— Во, акула зубастыя, людоедка, какая! Я ей гыварю:

— Ды ты што брешешь-та? Я, почитай уже пять лет, как савсем бязвредный для вашего брата! А ты мне вон, какую статью привешиваешь, пьяница сексыальныя! Ты ничяво не сваливай: са мной ня выйдить! Любая кыспяртиза сразу докажить тибе, что я давно уже никудышный. И по сексыальному вопросу мине дажить голый бабий вид ни волнуить.

Объясняет мне:

— Ды это, ещё, я ей так сказал про пять лет, штобы не считала мине савсем никудышным. А на самом дели я никчемный больше, годов десять уже! Грушка-то, от мине из-за этого ушла. Сивуха всю силу мою мужицкую зыбрала. Так что мине уже давно ничем не прошибёшь.

Я уже не мог ничего делать после смеха. Говорю Парамону:

— А зачем ты к ней зашёл? Позориться? Знаешь поговорку: "Кто с алкоголем дружен, тому… (щелчок языком) не нужен!

— Ды знаю. Так она же мине бутылкый пыманила. И ня лез я к ней, просто так, полапылси, ды и всё. Так сказать, душинькю отвёл!

— А как она реагировала на твои "изыскания?"

— Ды никак, што ей, она спала пьянищая, ни ды тово ей было. А ты знаешь, скажу я тибе сикрет: она трусцы не носить, зараза!

Утром, я ей говорю:

— Галькя, ты пычяму без штанов ходишь, дурычкя? Как жа тибе ня стыдно! Ты как нагибаисси, так вся твая гянталия видна!

А она мне и отвячаить:

"Дурак ты, Пырамошка. Вот был бы ты мужик путёвый, такие вапросы не задавал бы, а действывыл. Чяво сичас разговаривыть зазря. Прыбистолковилысь я толькя с тобой!"

— Это, значить, она мужиков так раздражаить и завлекаить. Тьфу! Вот сучкя-то кыбялиныя, а! И Пырамошкой мине назвала со зла. Знаить, что я сильно не люблю когда мине так кличуть.

Витькя, ты вот скажи мине: пычяму люди такие глупые бывають? Присваивыють своим дитям вот такие дурацкие имена: Пырамон, или как у моей бывшей супруженции: Грушка! Ещё бы Яблыком или Свяклой назвали. А ещё знаю дваих мужуков: аднаво Явлахом зовуть, а другого, он уже дед, Козолупом. Будто он козу всю жизнь лупит. Во, имечко–та! С ума сайтить можно от этаких имён и хто их толькя выдумывает? Я решил узнать и спрашивыю этого деда:

— Что ж табе родители такую имечкю, присвоили? На смех, што ли?