Перстень хранителя

Саня Белый не спеша подошёл к брусьям. Под подошвой его кед тихо хрустнула сухая тополиная ветка.

Раньше его дворовое тело было просто крепким: обычная уличная база — подтянуться раз пятнадцать, выжать с натугой «выход на две» или кое-как отжаться. Однако сейчас, глядя на ржавую блеклую трубу, его разуму не потребовалось мерительных инструментов. Выверенная годами прагматика на глубинном, подкорковом уровне в доли секунды просчитала расстояние между жердями, диаметр хвата, коэффициент трения окислившегося металла и влажность вечернего воздуха.

Саня легко, без единого лишнего или суетливого замаха, вспрыгнул на снаряд.

Его фаланги намертво замкнули шершавую сталь. В то же мгновение Саня почувствовал, как молодое тело отозвалось на приказ разума с пугающей, идеальной послушностью. Интегрированная нейромышечная память сработала безупречно, словно отлаженный поршневой механизм. Ни малейшего дрожания в кистях, ни грамма лишнего натяжения в связках.

Он плавно, с глубоким контролем каждого миллиметра движения, опустил корпус вниз — грудные мышцы и трицепсы натянулись упругими стальными тросами. А затем, ловя ледяную ритмику собственного пульса, Белый без рывка, маятниковым идеальным ходом выжал себя вверх и непрерывным движением ушёл в вертикальную стойку на руках.

Его ноги вытянулись в струну, спина замерла монолитным щитом, а дыхание осталось абсолютно ровным, без единого сбоя.

Юра Борода, как раз в этот момент приложившийся к горлышку стеклянной бутылки «Донецкого», поперхнулся на полуглоте. Мутная янтарная пена брызнула из рта прямо на сухой асфальт. Юрец судорожно закашлялся, утирая губы тыльной стороной засаленного рукава мастерки, и уставился на друга круглыми, абсолютно ошалевшими глазами:

— Кха-кха!.. Твою дивизию, Санька!.. — Борода выпрямился, судорожно глотая воздух и сияя вытаращенными глазами. — Ты чего, из ума выжил?! Ты когда так зависать научился?! Ты же раньше от силы подтянуться мог да на брусьях кое-как выжаться, а тут… Как штырь в бетон всадили! Ни жилка не дрогнет!

Саня не отозвался. Ловя внутреннюю тишину и балансируя на фалангах пальцев, он плавно, с выверенной математической медлительностью опустил корпус до горизонтали. Согнув локти под прямым углом и зафиксировав лопатки, Белый завис в безупречном «крокодиле» — удерживая всё тело идеально параллельно земной поверхности.

В этом не прослеживалось ни грамма юношеской похвальбы или желания произвести впечатление на уличных пацанов. Это была сухая, биомеханическая проверка контроля над собственной физиологической матрицей.

Выдержав паузу в пять секунд, Саня соскочил на разбитый асфальт. Колени самортизировали мягко и бесшумно, как у хищника на охоте.

— Да так, Юра, — сухо произнёс Саня, растирая слегка испачканные в суриковой пыли ладони. — Застоялся за день. Надо было суставы прогнать.

Елена наблюдала за этой демонстрацией, грациозно прислонившись бедром к погнутой стойке соседнего турника. Вечерний сквозняк едва заметно шевелил подол её тёмной расклешённой юбки, приоткрывая загорелое бедро, но её глаза оставались холодными и предельно собранными.

Триста лет её полевого опыта оперативника Синклита кричали о нестыковке. За её плечами были десятки изученных человеческих особей, и она намертво знала физиологические лимиты этого вида.

Подобная координация, идеальная мозжечковая калибровка, проприоцепция и мгновенная перестройка моторной коры мозга не могли закрепиться в теле 21-летнего дворового парня за пять часов после инициации. В официальном «Сером досье», состряпанном аналитиками Синклита, он числился фоновым, посредственным объектом с нулевым потенциалом к адаптации.

*«Кем бы ты ни был в своей прежней изнанке, Белый, — мысленно зафиксировала Елена, не меняя ленивой позы, — твоё сознание весит гораздо больше, чем положено человеческому разуму…»*

Еще одна тяжёлая капля сомнений легла на дно её внутренних расчётов, окончательно взламывая базовые инструкции Смотрителей.

В этот момент из-за заросших тополей у края школьного здания, где расположилась старая теннисная плита, донёсся злой, сорванный на яростный фальцет уличный крик:

— Да ты гонишь, Мишаня! Карта не так легла! Пересдавай, сука, или я тебе эти кости переломаю!

— О, — хмуро сощурился Борода, мгновенно переключаясь и поправляя козырек кепки. — Кажись, там Серик-старший с Каталой сцепился. Пошли глянем, Санёк, пока пацаны мордобой не устроили.

— Пошли, — ровно отозвался Саня, закладывая руки в карманы штанов. — Как раз посмотрим, по каким правилам тут катранят.

Они обошли угол заброшенного школьного здания, пробираясь через густую поросль дикого акациевого кустарника и высокой сухой травы.

Под сенью старых, пыльных тополей, на отшибе двора, когда-то установили массивную бетонную плиту — советский стол для настольного тенниса, у которого давно отбили уголок, а сетку вырвали с корнем. Теперь этот выщербленный бетон служил главным дворовым катраном Квартала А.

Здесь пахло душным июльским зноем, въевшимся в землю ядрёным мужским потом, едким дымом дешёвых сигарет «Космос» с вишнёвым фильтром и невидимой, но осязаемой атмосферой липкого уличного азарта, разбавленного запахом обесцененных бумажных купонов.

Вокруг стола плотным полукругом сгрудились человек восемь местной басоты. Пацаны сидели на корточках или на перевернутых деревянных ящиках из-под изюма, затаив дыхание и не сводя глаз с бетона.

В центре, тяжело и прерывисто дыша, стоял Сергей Сериков — Серик-старший. Бывший десантник, проходивший службу в 106-й тульской дивизии, сейчас выглядел загнанным в угол, раненым зверем. Его легкая застиранная футболка липла к мокрой от пота широкой груди, а короткий шрам на скуле налился багровым цветом. Вены на шее Серика вздулись тёмными канатами, кулаки были сжаты до белых костяшек, но он изо всех сил сдерживал себя. По жестким уличным понятиям, если ты добровольно сел играть и проиграл — махать кулаками после сдачи считалось зашкваром, с которого не отмоешься.

За его спиной угрюмой, незыблемой скалой замер младший брат — девятнадцатилетний Антоха Малыш. Стокилограммовый колосс ростом под метр девяносто, в растянутых синих трико, дышал через раз, набычившись и сузив налитые кровью глаза. Антоха был готов по первому кивку брата сломать хребет кому угодно, но Сергей держал тяжелую ладонь на его груди, не давая рослому младшему сорваться в свалку.

Напротив, вальяжно раскинувшись на деревянной лавке, восседал Мишаня Катала. Шулер неопределенного возраста с редеющими волосами, зачёсанными назад, и цепкими, длинными пальцами. Мишаня лениво затягивался «Космосом», стряхивая пепел прямо на сухую землю под ногами.

Перед ним на бетоне возвышалась внушительная гора смятых купоно-карбованцев, тяжелые механические часы «Полёт» в хромированном корпусе — отцовская реликвия, которой Сергей дорожил больше жизни, — и массивный золотой перстень-печатка. Серик проигрался в хлам, до последнего купона.

Саня Белый не стал влезать в круг сразу. Он остановился в двух метрах от стола, заложив руки в карманы потертых спортивных штанов. Простая, выцветшая от донбасского солнца вырезная футболка не стесняла движений, открывая жиловатые, сухощавые руки.

Его взгляд, подкреплённый многолетним тактическим опытом, за три секунды разобрал расклад по косточкам.

Мишаня держал колоду с привычной, въевшейся в подкорку вальяжностью. Но Саня мгновенно зафиксировал микродетали, недоступные разуму разгорячённых уличных пацанов. Верхние уголки карт были едва заметно примяты под специальным углом, а на лакированных рубашках тёмных десяток, валетов и тузов проступали крошечные, намеренно нанесённые длинным ногтем большого пальца царапины. Тонкий, профессиональный крап. Катала работал нагло и уверенно, пользуясь тем, что квартальская басота в картах смыслила мало и катранила исключительно на сырых эмоциях.

Саня чуть подался назад, вошел в плечо Бороды и негромко, на самом грани слуха, произнес:

— Юра. Метнись кабанчиком на «Прогресс», к Варе в ларёк. Возьми три колоды новых карт. Обязательно в целлофане, нераспечатанные. Было бы идеально, если у неё есть пластиковые. Одна нога здесь, другая там. Сделай красиво.

Борода скользнул взглядом по ледяному, абсолютно пустому прижмуру Сани, мгновенно срисовал расклад и без лишних вопросов бесшумно растворился в акациевых кустах.

Тем временем Катала, сощурившись от табачного дыма, елейным, маслянистым голосом произнёс, гребя к себе купоны:

— Карты не врут, Серёжа. Ты зашел на бубну, я покрыл. Всё по понятиям, пацаны подтвердят. Шпилить надо уметь, а не орать на весь район.

Сергей лишь сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, но остался стоять на месте, тяжело и сбивчиво глотая обиду.

Спустя минуты три из-за тополей бесшумно вернулся запыхавшийся Борода. Он ловко скользнул за спину Сани и незаметно сунул ему в руку плотный пакет. Саня нащупал сквозь целлофан прохладную, гладкую, тяжеловесную текстуру. Импортный пластик. Варя на «Прогрессе» не подвела.

Саня Белый спокойно сделал шаг вперёд и вошел в круг.

Едва за ним ступила Елена, как по толпе прошел глухой, сдавленный шорох. Её тонкая кремовая блузка и мягкая юбка подействовали на суровых квартальских пацанов как разряд высокого напряжения. Даже Мишаня Катала на секунду сбился с ритма, скользнув бегающим, ощупывающим взглядом по её бёдрам.

— Здорово, пацаны, — ровно и спокойно произнес Саня, останавливаясь у края бетонной плиты.

Сергей Сериков резко обернулся, утирая мокрый лоб:

— О, Белый… Слышь, Саня, этот чёрт меня вчистую обул! Все купоны снял, батины часы, печатку…

— Вижу, — Саня пододвинул свободной ногой деревянный ящик и сел напротив шулера. Не спеша полез в карман штанов и выложил на бетонный стол три тугих, перетянутых аптечной резинкой пресса купоно-карбованцев — солидный капитал по меркам Тореза лета девяносто шестого. — Сыграем, Мишаня?

Глаза Каталы хищно вспыхнули. Перед ним сел местный «жирный карась» с деньгами покойного авторитетного отца.

— Заходи, Белый. Для тебя всегда место есть. Сдаю? — Катала тягучим движением потянулся к своей засаленной, крапленой колоде.

— Погоди, — Саня мягко, но намертво накрыл его сухую кисть своей ладонью.

На указательном пальце правой руки Белого на мгновение откликнулся тёмным, ледяным отсветом прохладный ободок Кольца Первого уровня — строгий, тёмный металл тускло блеснул в лучах заходящего солнца, и в очертаниях его поверхности на миг проступили едва заметные, глухие фрактальные нити.

Катала физически ощутил, как через эту хватку и прохладный металл артефакта от руки Белого веет весомым, неестественным свинцовым холодом. Пальцы Сани сжались твёрдо, как стальные тиски.

— Давай колоду поменяем, — тихо продолжал Саня, не сводя с шулера ледяного взгляда. — Твоя-то, Мишаня, поизносилась манёхо. Уголки замяты, рубашка пошарпанная. Несерьёзно как-то на такие бабки играть рассыпухой.

Мишаня мгновенно изменился в лице. Почувствовав смертельный подвох, шулер встал в отказ, а его голос моментально потерял прежний елейный лоск:

— Слышь, Белый, ты мне тут правила не нарезай! Я своей колодой играю, проверенной. А твои карты откуда? Вытащишь сейчас из кармана краплёный самопал, а мне потом отвечать? Я не знаю, где ты их взял!

Саня не спеша достал из пакета тёмно-синюю коробочку, запаянную в заводской, хрустящий на солнце целлофан, и положил её ровно посередине стола.

— Карты новые, — ледяным, пацанским тоном произнёс Саня. Каждое его слово падало на бетонный стол как тяжёлый сухой камень. — Целлофан фабричный, муха не садилась. Юрец только что у Варьки на «Прогрессе» взял. За Бороду и за эти карты отвечаю я лично… Или ты, Мишаня, сомневаешься в моём слове?

Вокруг стола повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как в ветвях тополей стервозно стрекочут сороки.

Назвать человека, ручающегося за карты, лжецом — означало моментально перевести безобидную игру в ранг смертельного конфликта по понятиям. Взгляд Сани в этот момент был настолько пустым и тяжёлым, что тёртый шулер физически ощутил, как вдоль позвоночника пробежал холодный пот. Поставить под сомнение слово Белого на глазах у всей квартальской басоты Катала не решился.

— Да ладно тебе, Белый… чего сразу на дыбы, — с кривой, натянутой ухмылкой съехал Мишаня, вытирая вспотевшую лысину. — Новье так новье. Распечатывай.

Саня поддел ногтем целлофан. Плёнка с тихим треском порвалась. На бетонный стол скользнули тридцать шесть карт из безупречного, матового, гибкого импортного пластика. В девяностые годы такие карты были невиданной роскошью. Их невозможно было помять, а нанести на такой материал ногтевой крап прямо во время раздачи было технически нереально — пластик распрямлялся мгновенно, не оставляя следа.

Шулерский арсенал Мишани Каталы был умножен на ноль за одну секунду.

— Сдавай, — спокойно сказал Саня.

Пластиковые карты с чистым, суховатым щелчком легли на пористый бетон теннисного стола. Новая, нераспечатанная колода из гибкого полимера скользила в руках иначе, чем размокшая от пота картонная макулатура — с ровным, шелковистым шелестом.

Мишаня Катала судорожно утёр вспотевшую лысину, взяв сданные карты. В его глазах, ещё недавно излучавших хищную уличную уверенность, засквозила нервная, бегающая суета. Привычные трюки — поддёржки сбоку, микрозагибы фалангой, ногтевой крап — на гибком импортном пластике сгорали дотла. Карты распрямлялись мгновенно, сохраняя идеальную гладкость.

— Сдавай, Мишаня, — спокойно повторил Саня, сидя на перевернутом деревянном ящике напротив.

— Сдавай, Мишаня, — спокойно повторил Саня, сидя на перевернутом деревянном ящике напротив.

Его простая, выцветшая от донбасского солнца футболка не сковывала движений, открывая сухощавые, жиловатые руки. На указательном пальце правой руки тускло блеснул прохладный тёмный ободок Кольца Первого уровня. В лучах уходящего за терриконы июльского солнца на поверхности чужеродного сплава на миг проступили глухие фрактальные нити, напитав воздух вокруг стола еле уловимой связкой ледяной внутренней тишины.

Следующие сорок минут превратились для Каталы в неторопливую, выверенную и безнаказанную математическую казнь.

Саня не прибегал к фокусам. Его многолетний тактический опыт, подкреплённый абсолютной концентрированной ясностью, превратил обычный дворовый катранистый разбор в сухой комбинационный просчёт. Белый сходу держал в голове весь сброс, точно вычисляя оставшиеся в колоде масти и картинки, но главное — он насквозь читал биомеханику противника.

Каждый раз, когда у Каталы на руках оказывался пустой расклад, у шулера незаметно раздувались крылья носа, а правая жила на шее едва заметно пульсировала. Когда же приходила сильная карта, Мишаня ненамеренно прижимал локти к рёбрам и задерживал дыхание на полсекунды. Для разума Белого эти сигналы горели ярче неоновых вывесок.

Саня технично стравливал мелкие коны, усыплял внимание, а затем на крупных ставках мгновенно ломал попытки Каталы отыграться, сбивая его комбинации с хирургической точностью.

— Туз бубновый… и десятка пик, — ровно произнёс Саня, сбрасывая две карты на бетон. — Забираю кон.

Мишаня сдавленно крякнул, и его лицо налилось нездоровой, серой бледностью. Изгоняемый из игры азарт сменился полным, липким отчаянием.

Вокруг стола стояла плотная, звенящая тишина. Квартальская басота замерла, боясь даже громко вздохнуть. Юрец Борода едва удерживался, чтобы не затереть ладони от восторга: его кепка сдвинулась на затылок, а глаза сияли как новенькие полтинники, пока перед Саней росла тяжёлая гора смятых миллионных купонов.

Елена стояла чуть позади Сани, мягко опираясь бедром о ржавую стойку соседнего турника. Вечерний сквозняк слегка шевелил край её тёмной юбки, но её светлые, глубокие глаза не отрывались от Белого. Триста лет её полевой практики видели сотни игроков и манипуляторов, но то, как этот парень с абсолютным ледяным хладнокровием переламывал чужую психику без единого крика и жёсткого жеста, вызывало у неё почти эстетическое наслаждение. На её губах замерла тонкая, дразнящая полуулыбка.

— Всё, Мишаня. Приплыли, — спокойно произнёс Саня, выкладывая на бетон финальный козырной расклад. — Банк пустой.

Катала сидел бледный как известь. Огонёк сигареты «Космос» давно потух, прилипнув к его растрескавшейся нижней губе. Пальцы шулера мелко и сокрушённо подрагивали. Перед ним не осталось ни единого купоно-карбованца. Он был вычищен досуха — обескровлен, обезоружен и наглухо умножен на ноль на глазах у всего района.

— Ты… ты как это делаешь, Белый?.. — выдохнул Катала сорванным, сиплым шёпотом, не смея поднять глаз.

— Играть надо уметь, Мишаня. А не крапом пацанов дурить, — сухо отрезал Саня.

Он не спеша сгрёб выигранные миллионы купонов, аккуратно убирая их в глубокие карманы потертых спортивных штанов. Затем его рука скользнула по бетону и подняла отцовские часы «Полёт» в массивном хромированном корпусе и тяжёлую золотую печатку.

Саня поднялся с ящика, повернулся к Сергею Серикову и небрежно бросил ему ценности вместе с тугой пачкой купонов — ровно в том объёме, в каком десантник зашёл в игру.

Сергей на лету поймал отцовский «Полёт» и печатку, бережно зажав их в широкой, мозолистой ладони. На его суровом лице со шрамом на скуле отразилась сложная, глубокая гамма чувств. Бывший спецназовец ВДВ, привыкший решать вопросы силой и напролом, был человеком глубокой уличной гордости. Саня не просто вернул ему семейную реликвию и деньги — он на глазах у всей басоты вернул ему честь, не задев пацанского достоинства.

Рядом тяжело переступил с ноги на ногу стокилограммовый Антоха Малыш, вытирая мокрый лоб синей мастеркой и с немым, собачьим восторгом уставившись на Белого.

— Держи, Серёга, — ровно произнёс Саня, закладывая руки в карманы. — Твоё. И совет на будущее: с профессиональными каталами за один стол не садись. Десантная наглость тут не поможет — обуют до трусов и не почешутся.

Сергей сжал отцовские часы так, что костяшки пальцев побелели. В его тяжёлом взгляде, устремлённом на Саню, не осталось ни грамма прежней настороженности — только сдержанное мужское уважение и железобетонная, скупая десантная благодарность. В этот момент между ними завязался тот самый невидимый узел, который в будущем станет основой их сплочённой команды.

— Спасибо, Саня… — глухо, с настоящей пацанской весомостью произнёс Серик-старший. — За часы… и за всё остальное. Я этого не забуду. Если что-то на районе надо будет сдвинуть или впрячься — ты только шепни. Мы с Малышом закроем.

— Договорились, — коротко кивнул Белый. — На связи.

Саня повернулся к Бороде:

— Ну что, Юра, двинули дальше? Нам ещё на Квартал В заскочить надо, Спицын ждёт.

— Идем, Санёк, идем, дорогóй! — со смехом отозвался Борода, поправляя кепку и с замиранием сердца посматривая на топорщащиеся карманы друга.

Елена сделала плавный шаг к Сане. Её расклешённая юбка качнулась, а тонкая блузка пахнула горячим, манящим мускусным ароматом. Она слегка наклонилась к его уху и шепнула вкрадчивым, бархатным шёпотом:

— Красивая казнь, Белый… Чисто, без крови, но наповал. Ты поистине ледяной чёрт.

Саня лишь сдержанно ухмыльнулся уголком губ, не потеряв ни секунды внутренней концентрации.

Они вышли со школьного двора на разогретый сумеречный асфальт Тореза. Первые ключевые фигуры на доске Кварталов были расставлены безупречно.

Глава 5

Глава 5. Тени на «Уголке»

Тяжёлый, липкий июльский зной неохотно отступал за терриконы, оставляя после себя душное, вязкое марево. Улицы Кварталов пахли остывающим за день асфальтом, пригоревшей угольной пылью и тонкой примесью озона — где-то над Дебальцево уже наливалась ночная гроза. Солнце медленно сползало за серые коробки пятиэтажек, окрашивая донбасский горизонт в тревожные, медно-красные тона.

Они шли по щербатому тротуару, где сквозь трещины пробивался жесткий подорожник. Юрец Борода шагал рядом, сбив кепку на затылок и утирая вспотевший лоб широкой, мозолистой ладонью. Дикий адреналин после карточной бойни у тополей всё ещё бурлил в его жилах, превращаясь в чистый, неописуемый восторг.

— Сань, ну это просто разрыв был! — Борода хрипло захохотал, наотмашь рубанув воздухом ладонью. — Я до сих пор эту картину в голове прокручиваю! Как ты этого Мишаню Каталу с его свежим пластиком прижал! У него же рожа стала — чистая известь, когда он понял, что его фокусы больше не работают. А Серик-старший? Стоит, стволы пальцев сжал, а сам глазам не верит, когда ты ему отцовскую печатку в ладонь вложил. Без выкупов, без понтов… Красиво, Белый! Жёстко и по уму! Блин, но сушит — просто край, горло как песком засыпало.

Саня на ходу скользнул взглядом по циферблату своих механических часов. Стрелки приближались к восьми вечера.

— Время ещё есть, — ровно произнёс он, не сбивая шага. — До встречи со Спицыным успеваем. Игорь всё равно раньше десяти во дворе не освободится. Зайдём на «Уголок». Там у Цоки в подсобке ледник правильный, пиво всегда аж зубы ломит. Возьмём по бутылочке, переведём дух — и к нему.

Юра на ходу поправил козырёк кепки, в его глазах блеснула привычная уличная сообразительность человека, знающего весь расклад на районе.

— На «Уголок»? — Борода мотнул головой, открыто глядя на друга. — Отрез темя, Сань, место правильное, Цока там держит всё намертво. У него быки с района постоянно тусуются, тёрки серьёзные трут. Цокадзе — мужик суровый, старой закалки, с донецкими на короткой ноге. Слухи про него по Торезу ходят плотные… Но раз ты говоришь — зайдём, значит, зайдём. Заодно посмотрю, как местные быки будут от твоей уверенности в осадок выпадать.

Саня посмотрел на друга своим ровным, плотным взглядом. В этом взгляде проступала ледяная внутренняя уверенность — тяжесть многолетнего тактического опыта, против которой любые уличные авторитеты выглядели лишь временными фигурами на доске.

— Зайдём, выпьем по одной и пойдём дальше, — тихо, но со свинцовой вескостью произнёс он. — Мы никому ничего не должны, а Цока старых друзей отца помнит. Никто нас не тронет.

Елена, до этого шедшая молча и с ленивым, глубоким интересом изучавшая обшарпанные фасады торезских хрущёвок, слегка повернула голову. Её тёмная расклешённая юбка — чуть выше колен — плавно колыхалась в такт грациозным шагам, открывая стройные загорелые ноги. Кремовая блузка из дорогого шелка казалась ослепительно чистой на фоне серого промзоновского пейзажа.

— Наш отважный десантник решил заранее просчитать диспозицию? — в её низком, бархатном голосе проскользнула тонкая ирония. — Юра, мне казалось, после того как Александр за три минуты уничтожил репутацию городского карточного короля, вам на этих улицах уже ничего не страшно.

— Да я не за страх говорю, Лена, а за расклад! — усмехнулся Борода, расправив широкие плечи. — На «Уголке» за каждое слово спросить могут. Но Белый у нас теперь так режет, что пусть они сами за свои слова переживают. Погнали, реально горло горит.

Бар-закусочная «Уголок» на углу жилого дома прямо на оживлённом перекрёстке возле автобусной остановки «Прогресс» разительно отличался от обычных торезских пивнух. Важа Цокадзе держал планку и денег на своё заведение не жалел.

Внутри просторного зала, отделанного тёмным можжевеловым деревом, царила приятная прохлада. Вместо дешёвой пластмассы здесь стояли тяжёлые, добротные столы из массивного дуба и широкие стулья с высокими спинками, обтянутые тёмным кожзамом. Под ногами блестела чистая кафельная плитка, а в воздухе, помимо дорогого табачного дыма от сигарет «Marlboro» и «More», витал сочный, дурманящий запах жареного на углях мяса, специй и маринованного лука.

Собственного мангала в «Уголке» по санитарным нормам не держали, но прямо на противоположной стороне дороги — буквально в двухстах метрах, у самой остановки «Прогресс» — функционировало капитальное кафе-ресторан «Причал». Именно оттуда бойцы Цоки только что принесли через дорогу несколько глубоких металлических лотков, затянутых плотной фольгой. Горячий, истекающий соком бараний шашлык из «Причала» пах так, что у входивших перехватывало дыхание. Цока сегодня накрывал богатую поляну для своих.

Сам хозяин — массивный, плотный грузин с суровым, изрезанным глубокими складками лицом и сединой в густых тёмных волосах — восседал за самым большим угловым столом в глубине зала. На его широком запястье золотым слитком блекло отсвечивали тяжёлые «Rolex», а прямо у входа на тротуаре стояла его визитная карточка — вишнёвая «Audi 80», вымытая до зеркального блеска. Вокруг Цокадзе крутилось несколько крепких быков, которые подкладывали шефу лучшие куски мяса из доставленных с «Причала» лотков.

Цока поднял тяжёлый, нависший взгляд от тарелки, лениво окинул зал и вдруг замер.

Его тёмные глаза сузились, намертво зафиксировавшись на Белом. Затем авторитет перевёл взгляд на Юру Бороду и, наконец, въедливо, оценивающе осмотрел Елену. В глазах Цокадзе промелькнуло невольное изумление: Елена с её ледяной, породистой грацией и дорогим обликом выглядела в этом кабаке как иностранный дипломатический кортеж на просёлочной дороге.