Грубиян

Витта Линберг

Грубиян

1 Олег

Я сижу за столом в своём кабинете, смотрю в отчёт. Поставки, налоги, контракты. Всё как обычно. Цифры уже начинают сливаться перед глазами. Эта часть работы уже рутина — скучно. Пока дверь не открывается без стука.

Илья заходит, как к себе домой. Пиджак от кутюр, туфли начищенные, лицо довольное. Улыбается, блядь. Этот даже здороваться не умеет нормально — сразу садится напротив, ногу на ногу закидывает. Расслабился.

Смотрю на него и чувствую, как привычная злость поднимается из груди. Девять месяцев прошло. Девять. А я до сих пор вижу эту картину, как открываю дверь спальни. Илья на моей кровати. Она под ним. МОЯ , БЛЯТЬ, ЖЕНА!

Давно бы убил. Но нельзя. Он брат. По бумагам хотя бы. Да и не доставлю этим ублюдкам удовольствия видеть меня за решёткой.

— Чего тебе? — спрашиваю, не поднимая головы. Потому что, если посмотрю — сорвусь к чертям ёбанным. Челюсти сжимаю, будто это мне как-то поможет.

— Деньги нужны, брат, — голос сладкий, как блядский сироп. — Совсем чуть-чуть. Пять лимонов.

Теперь поднимаю глаза. Смотрю на его ухмыляющуюся рожу. Кулаки так и чешутся раскрасить его физиономию и сломать пару рёбер. Он серьёзно? Пять лямов? За просто так?

— Ты охренел? — спрашиваю спокойно. Пока спокойно.

— У меня долги, Олег. Сам знаешь, как оно бывает. Подарки, игры, женщина. Если долги не отдам — мне голову открутят. А я твой брат, между прочим.

Брат. Сука, как же бесит это слово из его рта. Мы не братья с того дня, как я застал их. Он перестал им быть, когда она застонала под ним. Когда посмотрела на меня и даже не моргнула. Хотя он им и не был. Я, блять, о нём не знал до смерти отца.

И главное, я с 18 лет за отцом хвостом ходил, меня готовили на это кресло, а это ублюдошный жил не тужил, пока наш батя кони не двинул. А теперь я его видите на содержание должен был взять. Хорошо хоть мать это всё не застала.

— Какой ты мне нахуй брат? — голос становится тише. Это страшнее крика. — Ты сын шлюхи, которую мой отец трахал, пока мать дома ужин готовила. Ты не брат. Ты ошибка, на которую он решил забить.

Илья меняется в лице. Улыбка сползает, глаза становятся злыми.

— Отца не трогай. Он нас обоих признал.

— Он тебя вписал в завещание, потому что совесть заебала. А я тебе и так плачу каждый месяц. Ты нихера не делаешь для завода. Ты даже не знаешь, где у нас цеха находятся.

— Я не обязан знать, — откидывается на спинку. — Моя доля — мои деньги.

Моя доля. Он говорит о деньгах, а я смотрю на его руки и вспоминаю, как эти руки лежали на её талии. Как она потом пришла ко мне собирать вещи и сказала: «Ты слишком холодный, Олег. Ты вечно на своём заводе. В голове только деньги да пистолеты твои.»

Вот же блядь. Как будто я не давал ей всё, что она хотела.

— Твоя доля — семь процентов, — встаю из-за стола. — И я тебе плачу в два раза больше, чем ты заслуживаешь. Ты получаешь бабки за то, что не вставляешь палки в колёса. Это твоя работа — сидеть тихо и не высовываться.

— Я хочу пять миллионов, — упрямо повторяет этот губошлёп селькахозяйственный. — Сверх моей доли. Отдашь — и я уеду в отпуск. Не буду тебе мешать полгода.

Отпуск. Он хочет уехать на мои деньги. Возможно, с ней. С моей бывшей женой Ирой, которую он увёл. И я должен ему ещё и за это платить?

Я смотрю на него и чувствую, как что-то закипает в груди. Кровь приливает к лицу, кулаки сжимаются сами.

— Ты, блядь, серьёзно? — начинаю тихо. А потом меня прорывает. — Ты приходишь ко мне в кабинет, садишься нахуй на моё кресло, которое я сраным потом и кровью заработал, и просишь у меня пять лямов, чтобы проебать их в казино где-то за бугром? Да пошёл ты на хуй!

Я срываюсь. Первый удар приходится в стол, отчего тот начинает трещать, а в столещнице остаётся вмятина.

— Я тебе и так плачу! — ору, не сдерживаясь. — Ты понял, мудила? Ты нихера не делаешь! Ты даже на собрания не приходишь! Ты получаешь деньги за воздух, а теперь хочешь ещё?

В голове — её лицо. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда уходила. «Олег, ты же сильный. Ты справишься». А сама уже знала, что идёт к нему. К этому ублюдку в дорогом пиджаке.

Илья бледнеет. Поднимается, отодвигается к двери.

— Ты псих, — говорит тихо.

— Я псих? — смеюсь. Ржачно так, с надрывом. — Я псих, потому что не даю тебе проебать мои деньги? Ты сначала отработай то, что получаешь. На завод приди. В цеха спустись. Узнай, как болты крутить. А потом приходи просить. Ты хоть знаешь, что мы производим?

— Оружие.

Он сказал это. Быстро. Как школьник, который выучил урок, но не понял ни хера. Оружие, блядь. Мы производим десятки видов. Он хоть один назвать сможет? Для кого, кому, как?

Он уже у двери. Оборачивается, хочет что-то сказать, но я перебиваю:

— Вали, Илья. Пока я тебя сам не вынес.

Как только дверь закрывается, у меня срывает предохранители. Новый удар кулаком по стене — гипсокартон хрустит, боль пронзает руку, но мне насрать. Второй удар. Третий. Смотрю на разбитые костяшки, на кровь на стене. Рука пульсирует, а я будто упиваюсь этой болью.

Та ночь, когда я застал их. Я стоял в дверях, сжимал ключи от машины, а она смотрела на меня и молчала. Даже не извинилась. Просто натянула простынь и сказала: «Ты пришёл не вовремя».

Ебаная жизнь. Мозги кипят, тело аж трясёт от не выпущенной до конца злости.

Нажимаю кнопку селектора.

— Лика, зайди.

Секретарша заходит как испуганный зайка. Смотрит на мою руку, на стену, молчит. Лика знает. Она умудряется узнавать всё, не спрашивая меня напрямую. Бесценный секретарь. Вот только мне нужны другие её навыки.

— Закрой дверь, — говорю.

Она закрывает. Спина прямая, смотрит на меня уже открыто.

— На колени.

Тишина. Она не двигается. Бляяяя… Всё надо дважды повторять, что ли?

— Олег Владимирович, я…

— Я сказал, на колени, — цежу сквозь зубы. Мне нужен секс. Мне нужно, чтобы кто-то подчинился. Чтобы я хоть что-то контролировал в этой жизни прямо сейчас.

Лика поднимает подбородок. Смотрит прямо. Отказывается. Без слов, но это понятно.

— Ой бляяяя, — выдыхаю, падаю в кресло, нога тут же начинает отбивать ритм. — Какие все правильные. Какие, блядь, принципиальные.

— Я пойду? — спрашивает тихо.

— Иди, — машу рукой. — Иди нахуй, Лика.

Остаюсь один. Смотрю в потолок, сжимаю разбитые пальцы. Больно. И хорошо. Боль напоминает, что я ещё живой.

Ебаный день. Ебаный брат. Ебаная жизнь.

Беру ключи. Поеду в рестик. Выпью. Там девочки посговорчивей. Или хотя бы не смотрят на меня как на чудовище.

Глава 2

Машину гоню — может, от адреналина полегчает. Хуй там. Злость только сильнее. Давлю педаль в пол, подрезаю кого-то на повороте, сигналят — похуй. Мимо проносятся стеклянные высотки, бабки бегущие на автобус, алкаши на скамейках. На улице уже вот-вот минус, а им похуй. Хотя я и сам сейчас с радостью опрокину рокс-другой.

Наконец подъезжаю к ресторану, в котором бываю чаще всего. Паркуюсь как попало, кидаю ключи охраннику и стремительно иду внутрь.

Хостес привычно улыбается сладенько. Анюта. Я помню этот рот округлившимся и менее разговорчивым. Тогда она не улыбалась — рот был занят.

— Олег Владимирович, добрый день, вам как обычно в ВИП?

Она строит глазки, а я прикидываю стоит ли её попросить снять стресс или сегодня Оля на смене.

— Добрый, Анют. Да. Моя свободна?

— Конечно.

Захожу в випку. Плюхаюсь на диванчик. Разглядываю руку. Кровь уже засохла коркой, пальцы распухли. Хрен с ней, заживёт. Не в первый раз.

— Здравствуйте, меня зовут Виола, сегодня я буду вашим официантом. Вы готовы сделать заказ?

Голос тонкий, спокойный. Поднимаю глаза.

Новенькая, что ли? Блондинка. Фартук, хвост, губы бантиком. Фигура — пиздец. Грудь из платья вываливается, задница так и ходит ходуном под юбкой.

Полновата. Я таких обычно не трахаю. Никогда такие не нравились. То ли дело тонкие-звонкие. А на эту смотрю и уже представил, как сжимаю эти бёдра. Надо потрахаться.

— Виски. Двойной. И давай без этого ёбанного сахара в голосе.

— У нас все официантки вежливые, — отвечает. И тут её взгляд падает на мою руку. — Вы руку поранили.

— А ты внимательная.

— Сейчас принесу аптечку.

— Не надо.

Не слушает, блядь. Уходит, возвращается с бинтом. Берёт мою руку без спроса. Пальцы тёплые, давит сильно — специально, что ли? А её сиськи оказываются на уровне моих глаз. Я непроизвольно шиплю и расставляю ноги пошире. Яйца сдавливает, что пиздец.

— Больно? — спрашивает. А голубые глаза хитрые, с прищуром.

— Терплю. Я вообще терпеливый. Особенно когда девушки трогают меня ниже пояса.

Она не краснеет. Даже не моргает, сука. Затягивает бинт так, что я челюсть посильнее сжимаю. А мозг услужливо подкидывает картинку — эта булочка в белом халате. Медсестричка в ролевухе, ммм… Член снова принял команду. Я чуть сползаю , чтобы он хотя бы не так впивался в молнию брюк башкой своей.

Блядь. Надо потрахаться. Я уже как пёс блудливый, на всё, что юбку носит, бросаюсь.

— Готово. Виски двойной?

— Да. И тебя на десерт.

Она даже бровью не ведёт.

— Все доступные десерты представлены в меню. И меня там нет.

Охуеть. И эта принципиальная. Вторая за день. Секретарша отказала, эта ломается. Что за эпидемия?

Разворачивается и уходит. Я смотрю на её задницу. Она качается, как маятник. Я бы вцепился. Раздвинул бы. Вошёл так, чтобы взвизгнула. О, даже интересно, голосок у неё всегда такой тонкий или всё-таки прорезывается, когда надо.

— Блядь, — тру лицо. — Стоит, как кобель на цепи.

Виски приносит. Ставит стакан, поворачивается. Я ловлю себя на мысли, что смотрю не в глаза — в вырез. Грудь натягивает ткань. Белая, мягкая. Следы от лифчика на плечах.

— Вы меня слушаете? — голос ледяной. Как у Лики, блядь.

— Нет. Я на тебя смотрю.

— Очень мило. Вы есть будете?

— Стейк. И тебя было бы неплохо прожарить.

Она выдыхает. Складывает руки на груди — специально, чтобы закрыться. Но от этого её движения, сиськи только поднялись и стали выглядеть ещё больше. Интересно, у неё соски маленькие или крупные?

— Слушайте, мужчина. Я официантка, а не женщина лёгкого поведения. Если вам нужны другие услуги — обратитесь в другое место. Здесь только еда.

— А если я хочу и еду, и тебя?

— Тогда вы останетесь голодным. И попробуйте воспользоваться правой рукой.

Нихуя себе, девки смелые пошли. Уходит. Гордая, блядь.

— Позови Олю, — кричу в спину.

Она оборачивается.

— Вы не довольны моим обслуживанием?

Её бровь взлетает.

— Доволен. Позови, а не вопросы задавай.

Наконец в випку заходит Оля. Миниатюрная брюнеточка. Уже не раз успокаивала меня злого и пьяного. Ртом. И не только.

— Олег Владимирович, добрый день, вы меня звали?

— Оль, давай без прелюдий. Обычную программу. Чаевые щедрые, сама знаешь.

— Олег Владимирович…

— Я уже тридцать пять лет Олег Владимирович. Для всех, кроме тех, у кого мой член во рту. Оль, хватит слов. Больше дела. Ну что за комедия?

— Я на работе.

— Раньше тебя это не останавливало.

Делаю большой глоток виски. Жжёт горло, я морщусь. Смотрю на её ровные губы — уже представляю их вокруг себя. Карие глаза бегают — то на проход в випку, то на меня. Бесит эта медлительность.

— Я не могу…

— Оль, ну чё началось-то? Давай, милая, на коленочки.

Она нервным движением закидывает волосы, собранные в высокий хвост, за спину. Твёрдого «нет» от неё так и не звучит. Цену набивает. Неумело. Да и поздно, честно говоря.

— Олечка, звезда моя. Дядя злой как чёрт. Надо успокоить. Ты умеешь как надо.

Наконец девица выпускает судорожный выдох. Опускается на колени между моих ног.

Откидываю голову на спинку дивана. Позволяю ей самой расстегнуть ремень. Сам не помогаю. Давай, девочка, поработай.

Член наливается кровью. Как только её язык аккуратно касается головки — кладу руку на её затылок.

Глава 3

Олина голова гуляет вверх вниз. Я смотрю на неё сквозь полуопущеные веки. Кайф прерывает звонок телефона. Я не убираю левой руки с головы Оли, правой смахиваю значок трубки.

— Говори, — отвечаю Льву, моему компаньону. Голос спокойный, хотя внутри уже всё кипит. Спасибо Оле — она старается, не останавливается.

— Лика сказала, Илья приходил, — голос Льва напряжённый.

Упоминание брата — и кровь снова вскипает. Я сжимаю пальцы в волосах Оли, наклоняю её голову интенсивнее. Глубже. Она издаёт хлюпающие звуки, сжимает ткань моих брюк в кулак. Хорошая девочка. Знает, что делает.

— Был, — выдавливаю я. Кайф снова подбирается к яйцам, тепло разливается по низу живота. Сейчас бы закрыть глаза и просто получить своё.

— Судя по звукам, я не вовремя, — Лев усмехается. Знает, гад.

— Подъезжай в «Мятный лист», — говорю глухо. — Оля как раз закончит к этому времени.

Я опускаю взгляд на девчонку. Зрачки огромные, рот в слюнях, по подбородку течёт. Смотрит снизу вверх — преданно, как собака.

— Да, девочка? — глажу её по голове, чувствуя, как она мычит в ответ. — Терпи.

Лев сбрасывает звонок. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана. Сейчас. Ещё минута.

И тут в проёме появляется блондинка. Та самая Виола.

Стоит с подносом в руках, смотрит на нас. На Олю. На мою руку у неё на затылке. На то, чем занят её рот.

Я ухмыляюсь. Вот сейчас начнётся. Сейчас будет лекция о морали, крики про охрану, про то, что она вызовет полицию. А мне мысль о её возмущениях аж яйца скручивает.

Я уже предвкушаю.

— Ну что, — говорю лениво, растягивая слова. — Твоя мораль в ужасе уже пакует чемоданы?

Она молчит.

Я жду вспышки. Скандала. Слёз.

А она… просто подходит к столу.

Щёки у неё красные — залившиеся румянцем, это видно даже при тусклом свете. Но голос не дрожит. Руки не трясутся.

Виола молча собирает грязную посуду. Тарелки, салфетки, приборы. Аккуратно, не спеша. Будто у неё в випке обычная уборка, а не живая порнуха в двух метрах.

Сиськи у неё что надо. Третий размер, не меньше. Платье натянуто так, что кажется — ткань сейчас треснет. Я провожаю взглядом каждое движение. Она наклоняется за салфеткой — и я вижу край кружевного бюстгальтера. Дешёвого, но какая нахуй разница, когда под ним светится край ореола.

И почему я раньше только тощих трахал? Вот же сочная, так бы и покусал.

Но потом она удивляет меня ещё больше.

Виола ставит поднос, подходит к диванчику. Берёт с него подушку — мягкую, декоративную. Поворачивается спиной ко мне, присаживается на корточки перед Олей.

Я лишь мельком успеваю увидеть её лицо, но вижу, как она аккуратно, без лишних слов, подсовывает подушку под колени девчонке. А я пялюсь на тот как платье натянулось на её округлой заднице.

Оля замирает на секунду. Потом продолжает. Только теперь ей удобно. Не приходится стоять голыми коленях на твёрдом полу.

Виола поднимается. Не смотрит на меня. Не смотрит на Олю. Разворачивается и идёт к выходу, прихватив поднос.

Спокойно так. Будто ничего не произошло.

Я скольжу взглядом по её спине. По талии, которую хочется обхватить ладонями. По юбке, туго обтягивающей крутые ягодицы. Прикусываю губу непроизвольно. Слюна как у пса готова течь.

Так и просится, чтобы её укусили. Или шлёпнули. Или раздвинули и вошли, пока она не закричит.

Я даже не заметил, как перестал чувствовать рот Оли.

Весь мой кайф куда-то улетучился. Осталось только бешенство. И желание. Дикое, животное.

Оля мычит, пытаясь привлечь внимание. Дёргает головой — мол, освободи.

Я убираю руку на мгновение, давай её возможность вдохнуть. Взгляд испуганный, но я не даю ей времени начать думать. И снова наклоняю к члену.

Головка скрывается в её рту раз за разом пока я с хрипым стоном не кончаю. Сперма стреляет ей в горло. Тело наконец получает облегчение хоть ненадолго. Беру салфетки со стола, протягиваю Оле.

А я достаю бумажник. Вытаскиваю пачку купюр — не считая. Пятьдесят? Сто? Хрен знает. Кладу на стол.

— Выйди, — говорю ей. Даже не смотрю.

— А я? — Оля смотрит на меня удивлённо.

— Не сегодня, милая. Это тебе, — киваю на деньги на столе, — иди.

Я улыбаюсь. Потягиваю виски. Смотрю на дверь, за которой она скрылась.

— Виола, — шепчу, пробуя имя на вкус. — Ну погоди, сучка. Я до тебя доберусь.

Глава 4. Виола

Ключ вставляется с третьего раза. Замок старый, скрипучий, но менять никто не собирается. Отчим обещал починить ещё месяц назад. Врал, конечно. Как всегда.

Я захожу в прихожую, тихо закрываю дверь. Свет не включаю — и так знаю, где обувь, где сумку повесить. Стягиваю туфли, ставлю в угол. Ноги гудят после смены.

На кухне горит лампочка. И оттуда тянет перегаром так, что я невольно морщусь.

— Пришла, — слышу его голос. Глухой, пьяный и до чёртиков доставший меня.

Я замираю. Сжимаю ремень сумки. Сердце ухает вниз, но лицо уже привыкло не показывать. Годы тренировок.

— Добрый вечер, — говору ровно. — Я устала. Пойду в душ.

— Стоять!

Я притормаживаю и перевожу взгляд на него. Какого хрена ему сейчас от меня надо? Я хочу помыться и спать!

Он появляется в дверях. Рубашка расстёгнута, круглый живот наружу, глаза красные, мутные. В одной руке стакан, в другой дешёвая и вонючая сигарета. Пепел сыплется на линолеум, оставляя тёмные следы. Я с сожалением вздыхаю.

— Где деньги? — спрашивает, покачиваясь.

— Какие деньги? Я вчера отдала.

— Мало, — цедит. — Коммуналка выросла.

— Коммуналка не выросла. Ты просто пил три дня.

Он делает шаг вперёд. Я не отступаю. Научилась. Если покажешь страх — он почувствует. И тогда будет хуже.

— Ты с кем разговариваешь, сучка? — голос становится тише. Это страшнее крика.

— С тобой. С кем ещё здесь разговаривать, мать умерла два года назад.

Я закатываю глаза и делаю шаг в сторону ванной.

— Иди на кухню. Там посуда грязная. Пол немытый.

— Я не буду мыть посуду за тобой, тем более в двенадцать ночи. Я с ног валюсь.

— Я сказал — иди!

Он орёт. Брызги слюны летят в лицо. Я не моргаю, хотя от омерзения готова вывернуть наружу содержимое желудка.

— Нет.

— Что? — замирает. Удивлённый, что я перечу.

— Нет, — повторяю. — Мой сам. Или научись нанимать уборщицу на свои деньги. Если они у тебя есть.

Он резко бросает стакан. Тот разбивается об стену в двух сантиметрах от моей головы. Осколки летят в волосы. Я вздрагиваю, но не отступаю. Нельзя.

— Ты, блядь, забываешься, — шипит, подходя вплотную. — Кто тут хозяин?

— Хозяин тут тот, кто квартиру оплачивает, — говорю тихо. — А оплачиваю её я. Вся мебель моя. И еда моя. Если бы ты не был прописан, уже бы шлялся по улицам.

Он хватает меня за руку.

Пальцы железные, въедаются в кожу. Держит так, что кости трещат. Я пытаюсь вырваться — бесполезно. Силы разные. Он мужик, сто кило пьяного мяса.

— Отпусти, — говорю спокойно. Голос не дрожит. Хотя больно. Очень.

— Будешь знать, как рот открывать, — выдыхает мне в лицо перегаром. — Мать твою шлюху вспомнила, да? Вся в неё. Такая же — язык без костей.

— Отпусти, — повторяю. Уже через силу.

Он сжимает сильнее. Я чувствую, как под пальцами лопаются капилляры. Завтра будет большой и чёрный синяк.

— Я кому сказал — на кухню! Посуду мыть!

— Пошёл ты, — выдыхаю.

На секунду он замирает. Не ожидал. А потом разжимает пальцы, и я отлетаю к стене. Удар плечом о косяк — воздух вышибает из лёгких.

— Сучка, — бросает уже в спину. — Жить надоело.

Он разворачивается и уходит на кухню. Через секунду слышу, как открывается холодильник. Звякает бутылка. Успокоился. Своё получил.

Я стою у стены, сжимаю ушибленную руку. Дышу глубоко, чтобы не разрыдаться. Слёзы — это слабость. А слабость он чувствует за версту.

Смотрю на запястье. Уже краснеет. Пальцы отпечатались.

Закрываю дверь в комнату. На защёлку. Она старая, не держит, но так хоть какой-то звук, если решит зайти. Слышу, как он матерится на кухне, грохает посудой.

Прислоняюсь спиной к двери. Сползаю вниз. Утыкаюсь лицом в колени.

— Ещё немного, — шепчу в темноту. — Ещё немного, и я съеду. Ещё немного.

Рука пульсирует болью. Но это ничего. Главное — не сломаться сейчас.

Потому что завтра снова на смену. И там — этот наглый мудак с перевязанной рукой. Который смотрит так, будто раздевает.

Хотя по сравнению с отчимом он кажется почти безобидным.

Почти.

Глава 5. Олег

Просыпаюсь от того, что кто-то сопит в ухо. Открываю глаза. В доме тихо, только холодильник гудит где-то на кухне.

И это блядское сопение.

Поворачиваю голову. На подушке — макушка. Волосы крашеные, чёрные, с рыжими отросшими корнями. С Леной мы видимся регулярно последние месяца два. Её старательность и раскрепощённость в сексе перекрывают внешние недостатки. Хотя мне на ней не женится, так что главное, чтобы башка вверх смотрела от неё, а остальное похер.

В прошлый раз Лена правда сказала, что влюбилась. Я рассмеялся ей в лицо. Она, конечно, губы надула, будто они и так не на пол лица. Через три дня сама приползла на карачках. Теперь молчит про чувства — выучила наконец.

Смотрю на неё. Вот вроде и симпатичная, но совсем же не умеет себя подать. Лицо размазанное — тушь потекла, губы опухшие, сосиски какие-то. Спит с открытым ртом, слюна на подушке. Простынь сбилась, из-под неё торчит голая нога в синих разводах — а это уже моя работа.

Дешёво. Вся она — дешёвка ебаная. Татуировка на пояснице — розочка с шипами, как у проститутки из девяностых. Ногти наращённые, два уже обломаны. И запах от неё — сигареты и дешёвые духи. Причём, я ж ей регулярно подкидываю бабла, могла бы уж за себя взяться, мужика-спонсора себе найти нормального. Красотка, блядь.

Давно можно было бы найти другую постоянную, но с Ленкой просто. Все дырочки даёт обрабатывать, не выделывается «Я не такая, я жду трамвая». И такая, и даёт.

С меня хватит.

Выбираюсь из кровати.

Иду в ванную босиком по холодному полу. В зеркале — заросшая щетина, под глазами круги, на правой руке бинт. Виолы работа. Аккуратно так замотала, ровно. В больнице бы такой перевязке позавидовали. Пальцы её вспоминаю — тёплые, уверенные.

Вот же сучка в голову залезла! Надо вытравливать как тараканов!

Падаю на пол в упор на руки.

Отжимания. Раз. Два. Десять. Пот капает на ворс коврика. Пятнадцать. Двадцать. Рука болит, но хер с ней — терплю.

— Пятьдесят, — выдыхаю в пол. — Шестьдесят.

Чтобы ни было, а форму держать я себя заставляю. Поднимаюсь. Сердце колотится, дыхание сбито, но голова прояснилась. Немного.

Поворачиваюсь под душ. Вода горячая, почти кипяток. Обжигает плечи, спину. Стою, упираюсь ладонями в плитку, жду, пока боль смоет остатки сна. Вода на пол летит, нахуй мне этот пол — потом уборщица придёт.

Из головы не идёт Виола. Её голубые глаза и задница, когда она подкладывала подушку той шлюхе. Без страха. Без брезгливости. Просто сделала и ушла. Будто для неё это норма.

Я таких не понимаю. Вроде и святую строит из себя, и тут же от чужого минета не морщится. Подошла, подсунула под колени — и всё. Даже не посмотрела на меня. И от этого бешусь.

Выключаю воду. Растираюсь полотенцем, бросаю его на пол. Выхожу из ванной голый — похуй, я у себя дома.

Шлёпаю босыми ногами на кухню. Привычными движениями ставлю маленькую чашку к кофемашине. Клацаю по сенсорным клавишам. Машина оживает, по дому разносится треск перемалываемых зёрен, шипение пара и кофейный запах.

Делаю глоток не дожидаясь, когда кофе остынет. Жгучий, горький. Второй. Третий. Блядь, язык обжигает, морщусь, но как мазохист — делаю новый глоток.

В комнате что-то шуршит. Слышу Ленин голос — сонный, сиплый, будто кирпичей нажралась.

— Олег? Ты уже встал?

Не отвечаю. Пью кофе, смотрю в окно. Сколько бабла было вложено в этот ландшафтный дизайн — пиздец. Что тогда не понимал, нахера, что сейчас. Хотя и хер с ним. Красиво. Туи рядками, газон есть, бассейн тоже. Для понтов, блядь. Бывшая жена ж так хотела. Сукааа… Нахуй вспомнил!

— Олег! — уже громче, с истерикой в голосе.

Захожу в спальню. В нос сразу бьёт запах пота, спермы, сигарет. Морщусь.

Она сидит на кровати, натягивает простынь на грудь. Волосы торчат в разные стороны — патлы крашеные, глаза испуганные, как у оленя в свете фар. Ищет свою одежду по всей комнате, шарит под подушками. Я молча прохожу к тумбе, беру в руки телефон. Сразу захожу в такси и следом в онлайн банк.