Эдди: заново родиться. Или колыбельная для рокера

Тори Рей-Роуз

Мой крошка Эдди

Глава 1 Новая жизнь

— Он жив? — спросил сладкий женский голос, будто кто-то провёл бархатной лентой по ушам.

— Жив, но ведёт себя буквально как младенец, — ответил медбрат, и в его голосе слышалась не усталость, а какая-то неловкая растерянность, будто ему самому было стыдно произносить эти слова. Он переминался с ноги на ногу, теребя край халата, и косился на даму так, словно перед ним стояла не женщина, а ожившая страница из запрещённой книги

— Это мне и нужно, — произнесла дама с такой уверенностью, что даже воздух в палате будто уплотнился, стал гуще, тяжелее.Дама в красном пальто удовлетворённо улыбнулась — не широко, не радостно, а так, будто сбылось что-то давно задуманное, выверенное до мелочей. Улыбка скользнула по её губам, как тень от птицы, пролетевшей над водой. Она прошла в мою палату, и шаги её были почти бесшумными, хотя каблуки должны были цокать по линолеуму — но нет, они не цокали, они словно растворялись в тишине.

— Эдди, сыночек, мамочка пришла, сейчас мама тебя заберёт, — её голос обволакивал, словно тёплый сироп, густой и тягучий, в котором можно было утонуть, даже не пытаясь сопротивляться. У неё были длинные волосы — чёрные, как вороново крыло, но с едва уловимым фиолетовым отливом, будто в них запутались сумерки. Нежная белая кожа казалась почти прозрачной, и под ней, если присмотреться, можно было заметить тончайшие голубые прожилки, похожие на рисунок морозных узоров на стекле. Большие синие глаза смотрели на меня так, будто видели не только моё тело, но и все мои страхи, все забытые сны, все слова, которые я никогда не произносил.Она с лёгкостью взяла меня на руки — поразительно, как хрупкие на вид руки могли быть такими сильными, твёрдыми, уверенными. Моё тело было, мягко говоря, крупным — широкие плечи, тяжёлые руки, грубые, мозолистые пальцы, — но вскоре я об этом забыл, полностью ощущая себя крошечным малышом, которого можно уместить в одной ладони.Я не сопротивлялся: тело будто не принадлежало мне, а разум плавал в густом тумане, цепляясь за обрывки непонятных образов и ощущений — вспышки света, чьи-то голоса, далёкий смех, запах жжёной бумаги. У меня были спутанные длинные кудрявые чёрные волосы, в которых запутались сухие травинки и крошечные осколки стекла — откуда они взялись, я не знал. В голове — детский лепет: «Мама?» — думал я, и это слово было единственным, что имело смысл. Я выглядел странно: снаружи большой, внутри маленький — чистая невинная душа, и в голове только смех, и больше ничего. Одет я был в больничную тряпку — ночнушку с медвежатами, которая была мне мала: рукава едва доходили до локтей, а подол заканчивался выше колен, обнажая длинные, худые ноги.