Malum Discordiae

Не знаю, что это было, может и не любовь, но какие-то чувства уж точно. Да и сейчас, рассуждая о Франце, я все еще наверняка люблю этого человека. Не той романтической любовью, с которой живут "сладкие парочки", съедающие друг друга на улицах города. Эта любовь глубже, возможно даже сильнее любых других чувств, потому что она живет в тебе где-то очень глубоко. Вот она – любовь к человеку как таковому.

Так вот, Хару мы не видели уже слишком давно. В какой-то момент Франц даже начал немного переживать. Я тогда удивлялась – как же этот бесчувственный человек может испытывать такой спектр эмоций. Но это все быстро закончилось. Он снова выходил гулять ночью, я снова вечером посещала джаз-бар (чаще всего лишь с Мирри), а потом ложилась спать в одинокой пустой кровати. Все так и продолжалось, да и жить особо не хотелось. Психиатр повысил мне дозу лекарств, депрессивная фаза снова настигла меня, как настигает проливной дождь, когда ты этого совсем не ждешь, потому что он не предупреждает о себе моросью. Я часто выходила гулять к воде. Все-же ее тревожная рябь, как бы это странно не звучало, успокаивала меня своими вибрациями. Я часто читала грустных японцев. Не стоило бы, конечно, эти истории меня еще больше угнетали. Хотя, с другой стороны, я ощущала бесконечное понимание от этих людей, написавших шедевры литературы. В конце концов, Япония одна из самых депрессивных стран.

Иногда я все же скучала по Спутнику. Каждому из нас в этой жизни дается такой навигатор. Тот, кто всегда указывает путь лишь по звездам. Спутник. Не просто выбор, а данность. Родственная душа не по крови, а по единению душ. Ты можешь встретить любовь всей своей жизни, вы поженитесь, создадите семью, будете счастливы, но не всегда именно он станет твоим Спутником. Спутник лишь один. И он навсегда таковым останется. Самая острая боль – это когда твой Спутник гаснет. Когда он уходит, сворачивая с вашей общей Аппиевой дороги. Ты продолжаешь идти одна, мир утрачивает свою упорядоченность, космос кажется слишком большим и слишком холодным. Можно и правда любить другого всей душой, любить нежно, самозабвенно и страстно. Но Спутника заменить невозможно. Когда ты будешь смотреть в ночное небо, ты всегда будешь знать: тот, кого ты называла своим Спутником, был единственным в своем роде. Другого такого просто нет во всей Вселенной.

– Как там твои подруги? – спросил вдруг мой Франц.

– Неожиданно... Все в порядке. В последнее время вижусь только с Мирри. Все своими делами заняты.

– Понятно, – он сделал паузу. – Слушай, а в твой этот бар сходить можно?

– Ну вроде я никогда тебе не запрещала куда-то ходить. Адрес сейчас пришлю. Повеселись от души, потом расскажешь.

– Нет, я не это имел в виду.

– А что тогда?

– С тобой. Я хочу сходить туда с тобой.

Видели бы вы мой взгляд в этот момент. Франц решил выйти из своего логова и провести наконец время со своей "любимой" девушкой? Уж до последнего не верится.

– Чего это ты вдруг?

– Ну... Мы мало проводим времени вместе, тебе не кажется?

– Нет. Вроде люди взрослые, у всех свои заботы, – я старалась не подавать виду до последнего.

– А мне, знаешь ли, кажется, что мало. Честно говоря, я соскучился по тебе. Вроде бы мы вместе, а вроде и нет. И вот прихожу домой с утра, а даже угадать не могу, хочешь ли ты, чтобы я лег с тобой рядом.

– Я вроде не изверг, другого места для сна у нас нет. Ложись на здоровье.

– Ну я же не об этом.

– Я понимаю. Но заметь, ты сказал безумно важную деталь. Ты приходишь с утра. Когда мы с тобой последний раз смотрели фильм в обнимку, когда мы улыбались вместе? Я совсем не виню тебя, не думай даже. Опять же, взрослые люди, все дела. Но просто зачем сейчас ты все это прожевываешь? Разве тебе некомфортно жить так, как ты и живешь.

– Значит, я не могу с тобой пойти?

– Да я же никогда тебе ничего не запрещаю. Давай сходим. Хотя сомневаюсь, что та атмосфера тебе понравится. Туда приходят люди, которые умеют чувствовать.

– Ты считаешь, у меня нет чувств?

– Я считаю, что у тебя совсем нет сердца.

Франц вышел из квартиры. Видимо, вновь отправляется к каким-то потаскушкам. Дела мне больше до него нет, пусть живет, как хочет. За квартиру платит, продукты покупает, – и ладно. Все-таки он спас меня. Не могу же я его совсем ненавидеть. Да и не стала бы никогда. Ненависть разрушает. А я все же придерживаюсь иного принципа. Лучше пусть ситуация тебя совсем не трогает, не плохо и не хорошо, так легче живется. Эмоциональность зачастую сжирает человека. Ну и зачем мне это все?

– Дай ему шанс, как-никак парень переживает, – как-то безучастно протянул Время.

– Ты сам-то в это веришь? Дурак.

– А чего это я сразу дурак? Я то уж лучше знаю, чем ты.

– Да ничего ты не знаешь.

– Поверь, я многое знаю. Другое дело, что говорить мне об этом нельзя. К сожалению.

– К сожалению. Надоело. Все сожалеют да сожалеют. Вы все бесчувственные. И ничего ты не сожалеешь. Сожалел бы – помог.

– Прекрати, необычная. Я правда не могу.

– Оставь ты уже меня в покое. Делай то, делай сё, будто у меня своей жизни нет.

– Я сейчас разозлюсь. Остановись. Если бы мог – сказал бы, правда.

– Если бы... говорю же, уходи. Ты бесчувственный изначально, таким и оставайся. И не делай вид, будто ты меня понимаешь.

– Никчемное человечишко. Вот и зачем я тебе помогал? Уйти? Хорошо. Прощай.

Он действительно не мог – не потому, что не хотел, а потому, что знал: любое его вмешательство в чужую жизнь обернётся для меня же худшим из возможных вариантов. Но разве это объяснишь в пылу ссоры, когда в голосе звенит такая искренняя ненависть, на которую способны только смертные? Вздохнув, он растворился в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый запах горелой свечи и шелест страниц, которые никто не перелистывал. А я осталась одна – в пустой комнате, где стрелки на стене продолжали свой бесконечный, равнодушный бег.

3

– Ну, докладывай, – протянула Судьба, даже не взглянув на него. Она сидела в своём кресле, перебирая пальцами одну из бесчисленных нитей, и та тихо звенела под её прикосновением, словно живая струна. – Как там моя маленькая игрушка? Всё ещё дышит? Всё ещё надеется на что-то?

Время стоял перед ней, пряча руки в карманы потёртого плаща, и старался не смотреть ей в глаза – в те бездонные колодцы, где вместо зрачков кружились галактики, рождались и умирали звёзды. Он знал: если встретится с ней взглядом, она вытянет из него всё, каждую мысль, каждую тайную попытку помочь той девушке, за которой он наблюдал уже столько времени.

– Она жива, – ответил он как можно спокойнее. – Работает. Пьёт кофе по утрам. Иногда улыбается, когда думает, что никто не видит.

Судьба резко сжала нить, и та издала жалобный, почти человеческий стон. Время вздрогнул, но сдержался.

– Улыбается? – переспросила она с ледяной усмешкой. – Ты сказал улыбается? Мы, кажется, договаривались, Время. Её жизнь – это череда страданий, а не повод для дурацких улыбок. Каждое утро она должна просыпаться с камнем в груди. Каждый вечер засыпать со слезами на подушке. Где слёзы? Я не вижу слёз. Ты что, опять вмешался?

Она поднялась с кресла, и нити вокруг неё заколыхались, как змеи, потревоженные в гнезде. Время сделал шаг назад, поднял ладони в примирительном жесте, хотя внутри всё кипело от бессильной злобы.

– Ничего я не вмешивался, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. – Просто вчера она нашла на скамейке в парке забытую книгу. Ту самую, которую любила в детстве, с картинками и пожелтевшими страницами. Это не я подложил, честно тебе говорю. Кто-то просто забыл её, обычная случайность.

Судьба рассмеялась, но смех её был похож на звон битого стекла – красивый, но режущий слух, оставляющий после себя ощущение тревоги и пустоты.

– Случайность, говоришь? Ты думаешь, я не вижу разницы между естественным ходом событий и твоими жалкими попытками подсластить ей жизнь? Я – Судьба, Время. Я плету узоры из человеческих жизней, я вижу каждую нить, каждое переплетение, каждое крошечное отклонение. А ты всего лишь вода, которая течёт по моим руслам. Ты не имеешь права менять направление. Даже на миллиметр. Даже на одну секунду. Даже если тебе кажется, что никто не заметит.

Время тяжело выдохнул, провёл ладонью по безликому бледному лицу. Он чувствовал, как внутри нарастает глухое, вязкое отчаяние, которое он привык подавлять веками.

– Она так плакала в ту ночь, – сказал он тихо, почти шёпотом. – Ты вообще видела, что с ней было? Она звала Спутника во сне, задыхалась от рыданий, кусала подушку, чтобы соседи не слышали. Она потеряла его, она страдает, она каждый день пережёвывает ту боль, которую ты ей подарила. Разве этого мало?

Судьба медленно обошла вокруг него, и он чувствовал на коже её дыхание холодное, как сквозняк из открытого окна в зимнюю ночь. Она остановилась за его спиной, и он не смел обернуться.

– Ах, Спутник, – протянула она с притворным сочувствием, которое резало слух своей фальшивой нежностью. – Любимый Спутник. Даже Франц не смог заменить ей его.

– Да, – выдавил Время, сжимая кулаки до боли в пальцах. – Она почти забыла его. Она начала дышать без него. Она почти почувствовала себя живой, почти поверила, что может быть счастлива. Почти.

Судьба рассмеялась громче, откинув голову назад, и в её смехе слышалось искреннее, неприкрытое наслаждение. Она подошла к нему вплотную, коснулась пальцами его подбородка – длинные ногти блеснули в мерцающем свете, будто лезвия.

– Почти, – повторила она, смакуя это слово. – Какое чудесное слово, правда? Оно такое... незавершённое. Такое мучительное. В нём столько надежды, и столько же разочарования. Поэтому я и здесь, милый. Я не даю ей забыть. Я делаю так, чтобы она почти забыла, а потом – чтобы вспомнила. Вспомнила так, что кровь закипит в жилах, сердце выпрыгнет из груди, а ноги сами понесут её туда, где он. И чтобы она снова влюбилась в него. Безрассудно, до безумия, до полной потери себя. Только тогда моя затея будет иметь смысл.

Время сглотнул ком в горле, голос его сорвался на хрип.

– Зачем тебе это? Ты же не хочешь им счастья. Ты же ненавидишь её, хотя она тебе ничего не сделала.

Судьба наклонилась к самому его уху – так близко, что он чувствовал, как вибрирует воздух от её голоса.

– Я хочу убить его, – сказала она шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. – Убить красиво, долго, изощрённо, смакуя каждое мгновение. Я уже вижу эту картину: она бежит к нему по мокрой мостовой, ветер бьёт ей в лицо, на губах – его имя, в глазах – слёзы счастья. Она падает в его объятия, целует его, мокрого от дождя, и говорит, как сильно любила его все это время. А в этот самый момент я затягиваю петлю чуть крепче. Каждое её "люблю" становится для него последним вздохом. Каждый удар её сердца – моим лезвием, входящим между его рёбер. И я буду смотреть в его глаза, пока в них гаснет свет. Это будет моим спектаклем, моим балетом. Ты даже не представляешь, какая это музыка, Время. Крик отца, который видит, как умирает его сын. Крик матери, которая теряет своё дитя на глазах. Крик моей девочки, которая внезапно понимает, что её любовь стала ядом, что это из-за неё, что она – причина его гибели. Это – идеальная кульминация. Я к ней готовилась долго.

Время не выдержал – он схватил её за запястье, сжал так сильно, что кости хрустнули. Он делал это впервые за всю свою бесконечную жизнь, и внутри у него всё дрожало от гнева и отчаяния.

– Остановись, – сказал он, и голос его прервался. – Прошу тебя, Судьба. Она не выдержит этого. Она сойдёт с ума от горя. Она покончит с собой. Ты же это знаешь, ты видишь все возможные варианты. Зачем тебе такая жестокость?

Она не отдернула руки – наоборот, посмотрела на его длинные пальцы, стиснувшие её кожу, с лёгким любопытством, будто рассматривала забавное насекомое. Потом медленно, очень медленно, перевела взгляд на его лицо, и в её глазах-галактиках разгорелся холодный огонь.

– Конечно, покончит, – ответила она ровно, почти ласково. – Я на это и рассчитываю. Но не сразу, разумеется. Сначала она будет жить с этой раной. Долго, очень долго – годы, десятилетия, целая бесконечность человеческой боли. Она будет просыпаться по ночам с криком, звать его, винить себя в том, что не уберегла. Она перестанет есть, перестанет улыбаться, перестанет верить в добро. Она станет бледной тенью самой себя, ходячим призраком. Она расстанется с Францем, больше никогда не увидит Хару, перестанет общаться с Мирри, Виолеттой, Кики и даже Освином. И только когда она достигнет самого дна, когда в ней не останется ничего человеческого – ни надежды, ни любви, ни желания жить, – только тогда я позволю ей умереть. И она умрёт в одиночестве, в грязной съёмной комнате, без единого человека рядом, и даже никто не заметит её ухода сразу. Вот это – настоящая судьба, Время. Идеально сплетённый узор. Ты должен гордиться тем, что стал его свидетелем.

Время выпустил её руку, будто обжёгся, и отшатнулся. Он смотрел на неё с ужасом, которого не пытался скрыть.

– Ты безумна, – выдохнул он. – Ты – не Судьба. Ты – палач, мучитель, воплощение зла. Как можно находить удовольствие в чужой боли?

Судьба рассмеялась, и её смех разнёсся по комнате, заставляя нити вибрировать в унисон. Она взяла одну из них – тонкую, серебряную, почти прозрачную – и вплела в свои волосы, любуясь тем, как она переливается в тусклом свете.