Полная версия
Вчера Айна прислала адрес и время — сегодня, одиннадцать. И строчку: не приду — она больше не пишет.
Я не решил.
Это, наверное, надо объяснить. Восемь лет я не принимал решений сложнее, чем в каком порядке ехать по трём адресам. Заказ приходит, ты едешь. Смена кончается, ты сдаёшь кейс. Не надо выбирать, не надо взвешивать, не надо потом лежать и перебирать, как оно вышло бы иначе.
Люди снаружи думают, что это тяжёлая работа. Тяжёлая — это когда решаешь. У меня за восемь лет не было ни одного решения, и это была лучшая часть должности.
Я поставил пинцет в стакан и сказал себе, что решу в половине одиннадцатого.
В девять двадцать за меня решили.
* * *
Стук был в девять двадцать.
Не звонок. Стук — три ровных удара, потом пауза, потом ещё три.
Я открыл.
В коридоре стояло пятеро. Двое в форме Бюро, один в штатском с планшетом, кинолог и собака. Собака была небольшая, рыжая, спаниель, и сидела так спокойно, как сидят только очень рабочие животные.
Пятой была Айна.
На ней было не пальто, а серый форменный китель с нашивкой отдела. Волосы убраны туго, в руке планшет. Она стояла чуть впереди остальных.
— Носитель Лео? — сказал штатский. — Плановая проверка жилого помещения. Основание — статья первая. Ознакомьтесь и распишитесь.
Он протянул планшет.
Я посмотрел на Айну.
Она смотрела на меня, и в лице у неё не было вообще ничего. Ни узнавания, ни извинения, ни предупреждения. Так смотрят на дверной косяк.
— Распишитесь, — повторил штатский.
Я расписался.
* * *
Собака пошла первой.
Кинолог отстегнул поводок у порога, и спаниель пошёл по квартире ровным деловым шагом, опустив нос. Он не суетился. Он работал.
Кристаллы пахнут. Не для нас — для них. Носители этого запаха не чувствуют, инструментальный контроль его не берёт, а собака берёт с двух метров через закрытый контейнер. Я видел, как такие псы находили кристалл, зашитый в матрас.
Прихожая. Кухня. Ванная.
Спаниель обошёл кухню по периметру, ткнулся в мусорное ведро, потерял интерес, пошёл дальше.
Двое в форме работали молча и аккуратно. Не швыряли вещи, не переворачивали ящики. Открыли шкаф, прошли по полкам ладонью, закрыли. Открыли холодильник. Посмотрели за бачком в туалете.
Айна стояла в дверях комнаты и не двигалась.
Планшет держала в левой руке, экраном к себе. Правая была опущена вдоль тела.
Я стоял у стены, где мне велели стоять, и следил за собакой.
* * *
— Один живёте? — спросил штатский.
— Один.
— Гости бывают?
— Нет.
Он поставил галочку.
— Восемь лет стажа, — сказал он, глядя в планшет. — Тысяча девятьсот девять. У нас на весь город четверо с таким показателем.
— Трое, — сказал я.
Он поднял глаза.
— Четвёртый умер в апреле, — сказал я. — Ханов. Вы его вычеркнуть забыли.
Штатский посмотрел в планшет, потом на меня, потом снова в планшет и ничего не ответил.
Спаниель прошёл кухню второй раз, теперь по диагонали, и вышел в коридор.
— Долго ещё? — спросил я.
— Пока не закончим.
— Мне на смену к двенадцати.
— Смену за вами сохранят.
Один из формы открыл шкаф в прихожей и начал снимать с полки коробки. Обувные, пустые, я их не выбрасываю, потому что не знаю, зачем выбрасывают коробки. Он открывал каждую, заглядывал, ставил на пол.
Шесть коробок.
Все пустые.
— Живёте небогато, — сказал штатский. Без насмешки, просто отметил.
— Мне хватает.
— На вашей ставке можно и лучше.
— Мне некуда тратить.
Он опять поставил галочку, и я подумал, что где-то в его форме есть графа «мотивация» и я в неё только что попал.
* * *
Собака вошла в комнату на девятой минуте.
Прошла вдоль дивана. Обнюхала стык плинтуса. Поднялась на задние лапы, поставила передние на подоконник, опустилась.
Потом развернулась и пошла к аквариуму.
Я не двинулся.
Спаниель подошёл к тумбе и остановился в полуметре. Поднял морду. Опустил. Снова поднял.
И заскулил.
Тонко, коротко, один раз — и отступил на шаг назад.
Кинолог поднял голову.
— Что там?
— Ничего, — сказал я. — Рыбы.
Собака отступила ещё на шаг. Она не рычала и не лаяла. Она пятилась от тумбы задом, не сводя с неё глаз, и хвост у неё был опущен.
Кинолог подошёл, наклонился, посмотрел на аквариум, потом на пса.
— Первый раз такое, — сказал он.
— Что именно?
— Он не отказывается. Он боится.
* * *
Я знал разницу, хотя видел собак на работе редко.
Пёс, наткнувшийся на кристалл, садится и смотрит. Это команда, за неё дают корм, для него это удача. Он не пятится.
Пятится животное от того, что больше него и живое.
Спаниель вёл себя так, будто за стеклом была не вода с рыбой, а что-то, что смотрело на него в ответ. Он поджал хвост и не сводил глаз с тумбы, и по тому, как переступал лапами, было видно: он хочет отсюда уйти и не может, потому что на службе.
* * *
Айна отделилась от косяка.
Она подошла к аквариуму, не торопясь, и остановилась перед стеклом.
Четыре рыбы висели в воде и смотрели на неё. Все четыре развернулись мордами к стеклу одновременно, как поворачивается косяк.
— Красивые, — сказала она.
— Пираньи.
— Я вижу.
Она наклонилась ближе. Лампа над аквариумом отражалась в стекле, и в этом отражении я видел её лицо целиком — сверху вниз, как в витрине.
— Сканер воду не берёт, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Слой больше десяти сантиметров — и всё, глухо. Это известная дыра, о ней писали в семнадцатом. Её не закрыли, потому что дорого.
— Интересно.
— Очень.
Она поставила планшет на тумбу.
И начала закатывать рукав кителя.
* * *
Я сделал шаг вперёд раньше, чем решил его сделать.
— Не надо.
— Почему?
— Они кусаются.
— Все кусаются.
Рукав был закатан до локтя. Рука тонкая, бледная, с одной родинкой у запястья. Она подняла её над водой.
Пираньи ушли вниз. Все четыре, разом, к самому грунту, к коряге — и встали там, развернувшись вверх.
Так они делают перед кормлением.
— Уберите руку, — сказал я.
— Скажите, что там лежит.
— Там грунт и коряга.
— Скажите правду, и я уберу.
Её пальцы коснулись воды.
Я перехватил её запястье.
* * *
Вода вскипела.
Это заняло, наверное, полсекунды. Одна крупная пошла вверх по прямой, за ней остальные, и там, где секунду назад были её пальцы, схлопнулось четыре пасти подряд — щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, — сухо и очень громко, громче, чем можно ожидать от рыбы.
Брызги попали мне на лицо.
Одна рыба ударилась мордой о поверхность и ушла обратно.
Я держал её руку в двадцати сантиметрах над водой. Держал крепко, и она не вырывалась.
В комнате стало очень тихо. Кинолог держал пса за ошейник. Один из формы стоял с открытым ящиком в руках и не двигался.
Айна смотрела на воду.
Потом медленно повернула голову и посмотрела на моё запястье. На своё. На то, как мои пальцы лежат на её коже.
— Носители не трогают, — сказала она. — Ни до, ни после.
— Вы не клиент.
— Верно.
Я разжал пальцы.
* * *
Она опустила руку и спокойно, не спеша, раскатала рукав обратно. Застегнула манжету. Одна пуговица, вторая.
Пальцы не дрожали.
Ни один.
Я стоял в полуметре и смотрел на эти пальцы, и вот что было неправильно. Человек, у которого над водой только что схлопнулись четыре пасти, застёгивает манжету не так. У него не попадает пуговица в петлю с первого раза. Он делает лишнее движение, поправляет что-нибудь, откашливается.
Она застегнула обе пуговицы с первого раза.
— У вас на руке останется, — сказала она.
— Что останется?
— След. Вы держали сильно.
Она подняла запястье и показала. На бледной коже проступали четыре тёмные полосы — там, где были мои пальцы.
Кинолог отвернулся и стал пристёгивать поводок.
— Оформлять будете? — спросил штатский, не поднимая головы. — Воспрепятствование, часть первая.
Айна посмотрела на своё запястье. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы решить.
— Нет, — сказала она. — Не буду.
— Основание?
— Он меня не удерживал. Он меня убрал.
Штатский пожал плечами и что-то отметил.
Она опустила рукав до конца и застегнула его.
* * *
Я взял со стола полотенце и вытер лицо.
И в этот момент увидел цифры.
Планшет лежал на тумбе экраном вверх, вплотную к аквариуму, и его экран отражался в боковом стекле — перевёрнуто, размыто водой, но читаемо.
Белым по тёмному, крупно, в углу:
11:15
Я посмотрел на свои наручные часы.
Девять сорок одна.
Посмотрел обратно.
11:15
Айна взяла планшет с тумбы и убрала под мышку, экраном к себе.
— Закончили, — сказала она в комнату.
— По протоколу ещё кухня, — сказал штатский.
— Кухню прошли. Пиши: нарушений не выявлено.
* * *
Они уходили восемь минут.
Собака вышла первой и на пороге оглянулась в комнату. Не на меня. На тумбу с аквариумом.
Айна вышла последней.
В дверях остановилась и, не понижая голоса, сказала так, чтобы слышали все в подъезде:
— Носитель Лео, проверка проведена в соответствии с регламентом. Нарушений не выявлено. Претензий к сотрудникам Бюро имеете?
— Нет.
— Всего доброго.
Дверь закрылась.
* * *
Я стоял посреди комнаты.
На полу были брызги. Пираньи вернулись на середину аквариума и висели там, как висели всё утро, неподвижно, глядя в стекло.
Я сел на пол рядом с тумбой.
Руки положил на колени.
И они начали дрожать.
Не сразу. Сначала правая, потом левая. Мелко, ровно, без остановки — так дрожат у человека, который вторую неделю спит по четыре часа.
Я смотрел на них минуты три.
За восемь лет со мной такого не было ни разу.
* * *
Телефон завибрировал в двадцать шесть минут одиннадцатого.
Айна:
Ты дрожал. Не сейчас. Там, у стекла, когда держал меня за руку. Я почувствовала.
Через минуту второе.
Айна:
Ты не умеешь врать. Ты просто молчишь и думаешь, что это одно и то же. Это разные вещи, и я вижу разницу.
Ещё через минуту третье.
Айна:
Я знаю, что ты прячешь кристалл. Вопрос не в этом. Вопрос — почему ты его не сдал восемь лет назад и почему не сдал сегодня, когда собака уже стояла у стекла. Подумай над ответом. Я приду за ним не сегодня.
Я прочитал все три дважды.
Потом положил телефон экраном вниз.
* * *
В одиннадцать я не поехал по адресу, который она прислала вчера.
Я сидел на полу у аквариума и смотрел на воду.
Собака боялась не кристалла. Собаки не боятся кристаллов, они на них обучены, для них это работа и корм. Она боялась того, что стоит рядом со стеклом, и, когда уходила, оглянулась именно туда.
Я знаю, что я не хранил его восемь лет из осторожности.
Я не сдал его, потому что не хочу знать, что внутри.
Раньше это можно было не формулировать.
Теперь сформулировано.
* * *
В половине двенадцатого я закатал рукав, опустил руку в аквариум и достал флакон.
Вода была тёплая, двадцать шесть градусов, как положено. Рыбы отошли к дальней стенке и оттуда смотрели.
Флакон был скользкий от налёта. Я вытер его о штанину и поставил на стол.
Стекло помутнело от старости. Кристалл внутри лежал ровно, серый, размером с ноготь мизинца.
Сканер у меня есть. Личный, старый, списанный, я купил его на третий год работы, когда мне казалось, что я хочу разобраться в профессии. Он лежит в ящике под инструментом.
Я достал его.
Включил.
Он загрузился, пискнул, показал готовность.
* * *
Я держал сканер в правой руке, флакон в левой, и между ними было сантиметров тридцать.
Одно движение. Свести руки, поднести прибор к стеклу, и через две секунды на экране будет цифра — вес того, что я ношу под корягой восемь лет. Я делал это тысячу девятьсот девять раз с чужими кристаллами, не задумываясь. Рука знает движение наизусть.
Рука не пошла.
Между сканером и флаконом стояло тридцать сантиметров и восемь лет, за которые я ни разу не захотел узнать. Пока цифры нет, это просто мутное стёклышко под корягой, которое можно не считать кристаллом. Появится цифра — станет вес. А у веса есть категории, и я слишком хорошо знаю, что означает каждая.
Ниже четырёх — мелочь, такое возят стажёры.
Четыре-пять — утрата.
Девять — вина за чужую смерть.
Я просидел так, пока экран не погас от бездействия.
Потом положил сканер обратно в ящик, а флакон вернул под корягу и досыпал сверху грунта.
Руки к тому времени уже не дрожали.
* * *
Она была права насчёт одного: я действительно думал, что молчать и не лгать — это одно и то же.
Восемь лет я держал в квартире вещь, которую боится собака, кормил рыб через день и считал себя пустым.
Она войдёт сюда снова. Я это понимаю. Но в следующий раз ей не понадобятся ни собака, ни ордер, ни закатанный рукав.
Она уже вошла.
Через экран, который лежит у меня экраном вниз и который я всё равно переверну.
Глава 5. Выбор
В методичке нет правила о том, чтобы никого не заводить.
Оно не нужно. За него работает статистика.
Нам её показывают на вводном курсе, третий день, после обеда, когда все уже расслабились. Слайд с двумя цифрами. Через пять лет работы восемьдесят два процента носителей живут одни. Через восемь — девяносто один.
Инструктор тогда сказал: это не потому, что нас бросают.
Это потому, что мы перестаём звонить.
Я записал обе цифры в блокнот. Мне было двадцать восемь, я сидел в предпоследнем ряду и думал, что со мной будет иначе.
Мне тридцать шесть. Я живу один. Из тех, кто сидел со мной в том зале, я не помню ни одного лица.
Иногда я думаю, что инструктор ошибся в одном слове. Он сказал: мы перестаём звонить. На самом деле мы перестаём носить в себе людей. Работа устроена так, что весь день ты берёшь чужое и везёшь его в точку Б, где оно ложится на полку, и постепенно ты и сам начинаешь всё раскладывать по полкам — соседа, продавца, женщину, с которой мог бы, — потому что держать в себе живого человека тяжелее, чем довезти кристалл.
Кристалл хотя бы можно сдать до двадцати двух ноль-ноль.
Человека сдать некуда.
* * *
Я приехал в хранилище к восьми, хотя сдавать было нечего.
Смену я закрыл в четыре. Два адреса, оба ровные, оба без разговоров.
Первый — мужчина шестидесяти лет, кристалл на четыре и один, категория «утрата». Он молчал всю процедуру, а когда я закрыл контейнер, спросил, можно ли посмотреть. Показывать не запрещено. Я развернул контейнер окошком к нему, он смотрел секунд двадцать, потом кивнул и сказал: «Маленький какой».
Все так говорят. Люди почему-то уверены, что их должно быть много.
Второй — молодая женщина, три и шесть. Она попросила не выходить сразу, посидеть минут пять, потому что боялась остаться одна в квартире. Регламент это допускает: до десяти минут, оплачивается отдельно, графа «сопровождение». Я сидел на кухне и смотрел, как она пьёт воду.
Она не плакала. Люди после процедуры почти никогда не плачут, и это самое неприятное, что в ней есть.
К вечеру начался дождь и не переставал.
* * *
Приёмщик был тот же. Он посмотрел на меня, потом на мои пустые руки.
— Ты чего?
— Забыл кое-что.
— Что забыл?
— Не помню.
Он хмыкнул и вернулся к телефону.
Я постоял.
— Слушай, — сказал я. — У вас девушка убирает. Молодая, с вязанием.
Он поднял голову. Медленно.
— А тебе зачем?
— Спросить хочу.
— Не надо, — сказал приёмщик.
— Почему?
Он положил телефон экраном вниз. Первый раз за два дня я видел, чтобы он это сделал.
— Потому что её тут официально нет, — сказал он. — В штате нет, в графике нет, пропуска нет. Приходит, убирает, уходит. Платят из чёрной кассы, налом, раз в неделю. Одиннадцать месяцев так.
— Кто платит?
— Не я.
— А кто?
— Слушай. — Он наклонился вперёд. — Мне до пенсии четыре года. Я не спрашиваю, кто её сюда поставил и почему её не гонят. Я не спрашиваю, почему в четвёртый сектор её не пускают, хотя убирать там надо больше всего. И тебе не советую.
— Она сегодня здесь?
Он посмотрел на меня долгих три секунды.
— В подвале, — сказал он. — Второй уровень, где старые ячейки.
* * *
Она сидела на нижней ступеньке лестницы.
Ведро стояло рядом, швабра в ведре, вода грязная и давно остывшая. Шарф лежал у неё на коленях, и она не вязала.
Просто держала.
Спицы торчали из полотна, воткнутые, как втыкают посреди ряда и забывают.
— Зоя.
Она повернула голову на голос, но не подняла глаз.
— Вы вернулись.
— Вернулся.
— Не надо было.
Я сел на ступеньку выше. Бетон был холодный.
— Почему вы не вяжете?
Она посмотрела на свои руки.
— Сбилась, — сказала она. — Вчера. Тут где-то. — Она провела пальцем по полотну сантиметров на тридцать выше края. — Я не нахожу где.
— Распустите и перевяжите.
— Тогда придётся распустить всё, что после.
Она сказала это спокойно, как говорят о законе природы.
* * *
— Сегодня приходили, — сказала она.
— Кто?
— Двое. Не в форме. Спрашивали, есть ли тут девушка, которая чувствует.
Я молчал.
— Приёмщик сказал, что нет, и они ушли. Но один потом стоял на улице до конца смены. Я в окно видела.
— Как выглядел?
— Не смотрела на лицо. — Она подняла глаза на секунду и тут же опустила. — У него на руке были часы. Стояли.
Я отметил, что стою слишком ровно. Так стоишь, когда услышал важное и не хочешь, чтобы это было видно по телу.
— Стояли — это как?
— Не шли. Я долго смотрела. Стрелки не двигались.
— Может, сломались.
— Может.
Она снова взялась за спицы и не начала.
* * *
— Зоя, то имя. Которое вы услышали.
— Я сказала — не надо.
— Мне надо.
— Вам кажется, что надо.
Она поднялась, взяла ведро.
— Знаете, что бывает, если долго держать в руках чужое? — сказала она. — Оно нагревается и становится похоже на своё. И потом уже не отличишь.
Она пошла вверх по лестнице, и шарф тащился за ней по ступенькам.
На четвёртой остановилась.
— Вы спросили, почему я тут убираю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Не спрашивал.
— Хотели.
Она перехватила ведро в другую руку.
— Мне здесь спокойно. Дома у соседей внизу женщина, у неё внутри одна, очень тяжёлая, и она через пол. Я слышу её каждую ночь. В магазине их сто. В автобусе двадцать, и они близко. А здесь, наверху, никого нет. Только приёмщик, у него пусто.
— А внизу? В четвёртом секторе?
— Внизу они не в людях, — сказала Зоя. — Когда в людях, они спят. А когда лежат сами по себе — не спят.
Она поднялась ещё на две ступеньки.
— Вы поэтому подошли к тому окну, — сказала она.
Я не говорил ей ни про какое окно.
* * *
Айна ждала меня наверху, у выхода.
Без кителя. В том же тёмном пальто, что в первый вечер. Волосы мокрые — значит, стояла под дождём, а не под козырьком.
— Сорок две минуты, — сказала она.
— Вы опять считали.
— Я приехала за девятнадцать минут до того, как ты вошёл. Я знала, что ты придёшь сюда.
Она перешла на «ты» и не заметила этого. Или заметила.
— Ты не приехал по адресу.
— Не приехал.
— Почему?
— Ко мне пришли с собакой.
— Обыск закончился в десять сорок. У тебя было двадцать минут.
Она не злилась. Голос был ровный, как всегда, и это было хуже злости.
— Поднимемся, — сказала она.
— Куда?
— Наверх. Здесь камеры.
* * *
На крышу хранилища ведёт наружная лестница по торцу здания.
Мы поднимались молча, под дождём, металл был скользкий. Наверху ветер шёл ровно, без порывов, и весь город лежал внизу серыми квадратами, с редкими окнами.
Крыша была плоская, засыпанная гравием, с лужами в каждой впадине. Между вентиляционными коробами стояла вода — большая, спокойная, шириной метра в три.
Айна остановилась у её края.
— Сегодня в шестнадцать двадцать в списки Бюро внесли новую позицию, — сказала она. — Категория «носитель без лицензии, подозрение на чувствительность». Пол женский, возраст девятнадцать, место обнаружения — это здание.
Я стоял и смотрел на воду.
— Через два дня, максимум три, за ней приедут. Не с собакой и не с ордером. Таких забирают без бумаг. Их не существует в системе, значит, их можно не оформлять.
— Куда забирают?
— На проверку.
— Что это значит?
— Это значит, что её проверят, — сказала Айна. — Я не знаю, что там дальше. Я знаю только, что оттуда в общий график никто не возвращается.
— Вы инспектор. У вас доступ к спискам. Как это может быть, что вы не знаете?
— У меня доступ к спискам. Не к тому, что после списков.
Она смотрела вниз, на город.
— В прошлом году через категорию «подозрение на чувствительность» прошло девять человек. Я подавала запрос по всем девяти. По четверым пришёл ответ «данные закрыты», по трём — «сведений не имеется». По двум ответа не было вообще.
— А по остальным?
— Это и есть все.
Дождь шёл ровно. Лужа под ногами дрожала мелко и часто.
* * *
— Я могу снять её из списка, — сказала Айна. — У меня есть доступ. Одна строка, полторы минуты.
— Сделайте.
— Сделаю. — Она повернулась ко мне. — Завтра в одиннадцать по адресу, который я присылала. Ты приезжаешь, смотришь и делаешь то, что я скажу. Один раз.
— Что именно?
— Скажу на месте.
— Нет.
— Это не торг.
— Это торг, — сказал я. — Вы просто уже назначили цену.
* * *
Она молчала секунд десять.
Потом сказала:
— Она к тебе прикасалась?
Я не ответил.
— Она к тебе прикасалась, — повторила Айна. Не вопросом. — Поэтому ты пришёл сюда второй раз за два дня. Не за инструментом. Не по работе.
— Какая разница.
— Никакой, — сказала она. — Просто отмечаю.
Она отвернулась к городу.
— Я держала руку над водой двадцать секунд, — сказала она. — Двадцать. Я считала. Ты выдержал восемнадцать и схватил меня.
Пауза.
— Ей хватило полутора.
— Это не соревнование.
— Я знаю, что это не соревнование.
Она сказала это резче, чем всё, что говорила до этого. И сразу, будто услышав себя со стороны, поправила воротник. Дважды, хотя он лежал ровно.
— Мне тридцать два раза стирали память, — сказала она, глядя вниз, на квадраты домов. — Я не помню, как выглядела моя мать. Я не помню, был ли у меня в детстве кто-то, кто просто взял бы меня за руку. Возможно, был. Возможно, я его стёрла вместе со всем остальным.
Ветер шёл ровно.
— Так что нет. Я не ревную. Мне нечем.
* * *
Я подошёл к луже.
Не знаю зачем. Может быть, чтобы не стоять рядом с ней.
Вода была тёмная и почти неподвижная, дождь шёл слишком мелкий, чтобы её рябить. Свет от прожектора на соседнем здании падал сбоку.
Я посмотрел вниз.
Отражение стояло ровно, чётко, только слегка размытое по краям.
Оно улыбалось.
Не усмехалось. Улыбалось спокойно и полно, как улыбается человек, которому только что сказали хорошую новость.
Я стоял с лицом, на котором не было ничего.
Я поднял руку и потрогал свой рот.
Отражение не подняло руки.
Оно улыбнулось шире.
Губы у него разошлись так, как мои губы не расходятся. Я знаю предел собственной мимики, я вижу его каждое утро в зеркале, когда проверяю, не порезался ли. Лицо в воде улыбалось за этим пределом — свободно, легко, как улыбается человек, которому хорошо.
У меня не бывало такого лица никогда. Ни разу за тридцать шесть лет.
И вот оно смотрело на меня снизу, из тёмной воды, и радовалось чему-то, чего я не знал.
Потом дождь усилился, поверхность пошла кругами, и всё стало обычным.
— Ты идёшь? — сказала Айна за спиной.
— Иду.
* * *
Я догнал её у лестницы.
— Я не приеду завтра, — сказал я.
Она остановилась.
— Тогда она останется в списке.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что через два дня…
— Понимаю.
— Тогда объясни.
Дождь шёл по её лицу, и она не вытирала.
— Вы снимете её из списка в любом случае, — сказал я. — Не ради неё. Ради того, чтобы я знал, что вы можете. А я приеду завтра или послезавтра, потому что мне некуда деваться, и вы это знаете лучше меня. Но приеду сам. Не за неё. Иначе это будет уже не сделка, а поводок.
