Ведьма порешает! 2 сезон

Дед сказал, что Андре дома не было. Уже неделю. Уехал куда-то, не оставив точного адреса — как часто бывало в последние полгода. Надо же, Роман тогда внимания не обратил, его младший брат часто «сбегал» из тихой провинции в Париж. Но чтобы так?.. Впрочем. Воронцов уже и не думал, что «на самом деле» знал своего брата.

– Не после всей истории с байдаркой, – пробормотал он себе под нос.

Отсутствие Анде, по-своему, облегчало ситуацию. Роман не знал, как бы отреагировал, если бы увидел брата сразу. Не знал, хочет ли вообще видеть. Андре не будет его искать, может быть. Андре никогда его не найдёт: это точно. Роман оставит деду открытку с надписью «Архангельск» вместо адреса и будет надеется, что тот быстро не заметит.

Воронцов поговорил с дедом обо всём, но не упомянул, зачем именно приехал. Их странный дар. Ведьмы в семье?.. Воронцов не знал, откуда заводить такой разговор. Сейчас Роман хотел только тишины. Немного подумать. Собраться. И, может быть, чуть-чуть поспать.

Он и не заметил. Устал так сильно, что просто провалился в сон.

***

Когда Роман проснулся, в комнате царила тишина, и только слабый свет из окна окрашивал потолок в серо-лиловые оттенки. Он резко сел, выдохнул и сразу посмотрел на часы. Было около половины девятого вечера.

Воронцов растерянно моргнул. Он успел привыкнуть, что если за окном темно, значит уже ночь глубокой тайги — ближе к полуночи. Но нет, теперь он снова был в средней полосе, и просто забыл, как тут быстро и рано наступает вечер. Всего-то девять — а небо уже затягивалось бархатной синевой.

Он медленно поднялся, по пути встряхивая руки, будто разгоняя из них остатки сна. Дверь тихо отворилась, как и раньше, но теперь громче, будто дом заметил, что кто-то снова тут живёт.

Коридор встречал тишиной и полумраком. Узкий, вытянутый, он тянулся вдоль всего второго этажа. Свет не горел: дед, по старой привычке, не тратил электричество зря. Единственным источником освещения было окно позади Романа — то самое с отблеском уходящего заката. Его силуэт отбрасывал длинную тень вперёд, будто кого-то ещё, шагавшего рядом.

Роман замер на секунду. Потом двинулся дальше, босыми ногами нащупывая прохладные доски пола. Воронцов шёл по коридору медленно, всё ещё просыпаясь окончательно, когда его взгляд зацепился за что-то странное. Сперва он просто удивился. Этого портрета он не помнил.

Воронцов прищурился. Портретов в доме было немало, но все они висели в столовой или в кабинете. Его прадед, его жена, которую Роман никогда не встречал. Его дед, бабушка, которую он не успел запомнить, потому что она умерла до его первого дня рождения. Отец и мать. Их Роман помнил. Они тоже погибли. Андре. Сам Роман…

Воронцов знал каждый портрет в доме. Портретов прадеда было два: совсем молодого, ну, относительно, в 1940-е ему как раз исполнилось сорок лет. И второй в преклонные девяносто, буквально полвека спустя. Ещё у деда был маленький портрет в медальоне, там Георгий Фёдорович ещё в царском парадном кителе. Кому принадлежал медальон? Роман не знал, впрочем, не знал и его дед, Владимир Георгиевич. Разве что… Он точно никогда не принадлежал прабабушке.

Так вот. На новом портрете прадеду было, наверное, те же лет девяносто. Может, больше. По нему всегда сложно было судить из-за отличной физической формы и такой живой мимики. Дед Романа был таким же. Наверное, отец бы тоже… Воронцов покачал головой, но его отец погиб, этого факта ничто не изменит.

Прадед на фото тоже всегда получался живой. И этот портрет был живой. Настолько живой, что Роману стало не по себе. Он посмотрел вниз… стоп. Портрет висел где?! — С противоположной стороны лестничного пролёта, там, где стены и вовсе не было. Роман наклонился чуть ближе, чтобы вглядеться, и в этот момент «портрет» вздрогнул, резко повернув голову и моргнув.

— А-а-а-а! — заорал Роман, отскакивая назад, врезаясь спиной в стену.

— А-а-а! — одновременно заорал «портрет».

В следующую секунду к лестнице с грохотом выбежал Владимир Георгиевич, в пижаме и с фонариком в руке.

— Что случилось?! — воскликнул он, озираясь.

Роман, сбитый с толку и запыхавшийся, метнулся глазами между ним и… прадедом. Точнее, тем, кого он только что видел. Он всё ещё был там. Не портрет, не галлюцинация — он. В воздухе, на высоте лестничного пролёта, словно стоя на невидимой платформе, завис мужчина с проницательным взглядом и аккуратной седой бородкой. Лицо было живым. Не просто реалистичным, а настоящим. Он смотрел на Романа. Удивлённо. Будто сам не верил.

Роман моргнул. Потом снова. Нет, не исчез. Призрак не исчез. Более того — он теперь наклонил голову чуть вбок, как будто оценивая нечто крайне любопытное. Это точно был его прадед. Призрак не был «просто похож», мимика, черты лица – он был одинаковым.

— Я это… споткнулся и чуть с лестницы не упал, — пробормотал Роман, отводя глаза.

— Осторожнее, — строго сказал его дед и, не дождавшись дополнительных объяснений, махнул рукой и пошёл обратно в сторону своей спальни. — В этом доме не для того кости берегли, чтобы ты их на ровном месте ломал.

Роман, затаив дыхание, проводил его взглядом, а затем снова посмотрел на лестничный пролёт. Призрак всё ещё был там.

И теперь он смотрел не на Романа, а вслед — на Владимира Георгиевича, пока тот удалялся по коридору. Лице его было всё ещё спокойным, но взгляд стал грустным.

Роман остолбенел. Он вдруг понял: прадед видит и его, и деда. А дед — своего отца нет. То есть призрак реальный. Он действительно здесь. А ещё Роман зря приехал поговорить с дедом, потому что «всё это» деда явно не касалось. Призрак был, его видел Роман. И только он.

Кстати, всякая призрачная девочка Лариса, бывшая хозяйка щенка Борьки, воспринималась куда проще собственного прадеда. Была в том некая ирония. Ларису Роман увидел и принял со спокойствием «значит, так надо», а вот прадеда… Его наличие перед собой осознать было сложнее.

Роман вытер вспотевший лоб рукавом и, отступив от лестницы, пробормотал:

— Здравствуй… деда.

Призрак тихо хмыкнул. «Деда» Роман так звал его, когда был совсем маленький. «Дедушка» и «деда», потому что слово «прадедушка» ему никак не давалось.

***

Я стояла у калитки Савельича, сжав пальцы на перекладине, но войти не решалась. Калитка скрипнула под моей ладонью, но я не открыла её до конца. Самого хозяина деревянного дома видно не было, впрочем, как и его мертвой дочери во дворе. Всё выглядело тихим, обычным — будто просто никто не дома, но это место никогда не было обычным. И Савельич не из тех, кто куда-то отлучается. Он всегда здесь. Потому что он – всегда – знает, если к нему кто-то идёт.

Я снова посмотрела вглубь двора. Поленница, покосившийся колодец, густая тень от старой черёмухи. Всё на своих местах, как и должно быть в доме, где время давно перестало идти. Этот дом выглядел так и десять лет назад, и двадцать, и, наверное, намного больше, только я уже не могла помнить.

Я поёжилась. Дядька Савельич плохо реагировал, когда я приближалась к его дочери. Тогда я не подошла, просто сделала шаг в её сторону. Я никогда не слышала, чтобы Савельич кричал. Он видел обе войны и сотню лет до того. Дядька Савельич никогда не кричал, он видел слишком многое, чтобы терять самообладание.

Но.

Пожалуй, я была единственной здесь, кто мог бы его дочь… отпустить. Хотя. Может, ещё Воронцов. Я до сих пор не могла поверить, что у него похожий мёртвый дар. Он спустился в Навь и вернулся. Он мог быть слабее меня, но не сильно слабее.

— Нужно Воронцову рассказать, когда вернётся, — сделала я мысленную пометку, отворачиваясь от калитки.

Ветер донёс запах черёмухи и чуть дрогнул дверной проём. Мне показалось — или нет? — что где-то глубже во дворе зашелестела трава.

Так вот, о Катерине. Она была из тех душ, которые остались здесь не по своей воле, а из-за внешних обстоятельств. В тот раз я не стала вдаваться в подробности, мне и так нужно было слишком многое объяснить Воронцову, а он, хоть и быстро схватывал, но всё-таки. Но теперь стоит рассказать. Как он вернётся.

Среди оставшихся душ самые слабые — те, кого человек не заметит вовсе. Ну, почти. Кто-то из них может вызвать лёгкий шорох, скрип ступеней или распахнуть дверцу шкафа без ветра, но всё это легко списывается на сквозняки или старость дома. Такие души незаметны, если ты не знаешь, что ищешь. Если не умеешь видеть. Грубо говоря, если ты не нечисть, увидеть их тебе не светит.

Чем старше душа, тем она, как правило, сильнее. Некоторые изначально сильные, но это нужно застрять в древнем, изначальносильном месте. Так вот. Долго оставаясь в этом мире, они накапливают энергию. Поэтому кто-нибудь «оставшийся» с десятого века уже может стать настолько сильным, что его увидит даже скептик. Человеку покажется, что тень мелькнула в зеркале или на лестнице, и он не вспомнит, что это был кто-то, но внутри у него останется тревожное ощущение.

А вот Катерина… Катерина была молодой. Слабой. И, пожалуй, даже готовой уйти. Если бы не одно «но». Савельич.

Катерина была его дочерью. И это он запечатал её здесь. Отказался отпускать, когда она умерла. Она вытаскивала людей из горевшего дома, не должна была, просто не смогла пройти мимо. Кажется, там внутри плакал ребёнок. Я не знала этой истории до конца. В общем, её достали оттуда ещё живой. Она умерла в доме Савельича, но заметили её во дворе лишь через пару лет.

С трёхсотлетней нечистью штуки плохи. Особенно если это дядька Савельич, он тогда в горкоме значился, мог «убрать» даже человеческими методами. Что там, один донос и всё… Ему поверят. Дядьке Савельичу люди верили буквально на слово. Все свои знали. Никто ничего не сказал. Потому что он не отдаст, а мы, нечисть, выживали только если с детства научились чувству самосохранения.

Я постояла еще немного, упрямо не сводя глаз с крыльца, уже почти готова была развернуться и уйти. Зря я сюда пришла. Савельич точно знал, что я здесь, и если не открывал, то… Но в ту же секунду, как только я сделала полшага назад, услышала:

— Василиса, — негромко, но отчетливо.

Дядька Савельич стоял на крыльце. Мы оба молчали, и в этой тишине между нами всё уже было сказано: он знал, что я знала, что он знал. Вот такая задачка.

Он не спросил, зачем я пришла — просто кивнул коротко, мол, заходи. Прошёл внутрь, и я, немного помедлив, открыла калитку, осторожно задвинув её за собой. Под ногами поскрипывали доски.

Савельич наливал чай в молчании, не глядя на меня. Самовар у него всё тот же. Впрочем, почему он должен был обзавестись другим?.. Но в доме – буквально – будто ни одной детали не изменилось. Словно я была внутри не сейчас, а пять лет назад.

Только когда поставил чашку передо мной, взгляд всё-таки поднял — прямой, изучающий, тяжёлый.

— Ну-ка, садись, коли пришла.

Я села, и какое-то время мы просто сидели так, в тишине. И это было по-своему правильно. Я не знала, зачем пришла. Отметиться? Извиниться за скандал, который устроила в нашу последнюю встречу? Так я извинилась уже. Просто показаться на глаза, раз уж была в городе и он точно меня заметил? Кажется, последнее.

А может, надеялась, что дядька Савельич расскажет мне что-то про Воронцова, что не рассказал ему самому.

Я молчала, делая маленькие глотки из горячей чашки, а он сидел напротив, глядя не на меня, а будто сквозь. И вот вдруг:

— Василиса, — позвал он неожиданно.

Я вскинула на него взгляд.

— Ты не замечала последнее время, что тебе вдруг не везёт?

Я медленно покачала головой. Савельич прищурился.

— А что везёт намного меньше, чем обычно?

Я снова покачала головой. Не замечала. Напротив, будто бы наоборот. С тех пор как появился Воронцов, всё будто начало складываться «само».

Дядька Савельич хмыкнул.

— Значит, совпадали ваши интересы, — сказал он. — Ты попала в его течение.

Он замолчал, выжидая. Потом посмотрел на меня в упор.

— Но что-то ты всё же замечала.

Это был не вопрос. Констатация. И мне не хотелось отвечать. Но я всё-таки тихо выдохнула, почти не открывая рта:

— Мне сил не хватило. Я не слабее, почти нет. Но… будто не хватило какой-то крупицы моего дара. Той самой, на которую я всегда могла положиться. В самый нужный момент. От Олега мы всё равно избавились, но мне «повезло», что Воронцов вмешался.

Мне не нравилось, как Савельич на меня смотрел. Слишком внимательно. Слишком… мрачно понимая. А потом он произнёс:

— Мальчишка — второй Пожиратель, которого я встречаю в жизни.

Я подняла голову.

— Кто?

— Воронцов, — повторил он, будто то было вдруг ответом сам по себе.

— Да нет! — я резко вскочила на ноги, чашка дрогнула на столе, чай хлюпнул через край. — Кто он? Как вы его назвали?

— Он Пожиратель, — хмыкнул Савельич. — Очень редкий дар, потому что начинается он с великой жертвы. Хотя и даром-то назвать его… спорно.

Я осела обратно, медленно, чувствуя, как спина касается жёсткой деревянной спинки стула. В голове звенело. Савельич продолжал:

— Пожиратель. У него самого дара нет. Ни капли. Пустой, как колодец, из которого вычерпали воду. Но этот колодец наполняется… за счёт других. Он «одалживает» любой дар у тех, кто рядом. Не крадёт в лоб, нет. Просто… тянет, как сухая губка. И чем больше рядом с ним нечисти, тем сильнее становится он сам.

Савельич говорил не торопясь.

— Пожирателя не увидишь среди людей, сами по себе они ничтожны. Но они одалживают, о, если он окажется в окружении разной нечисти всех мастей! Пожиратель получит сразу множество даров других. И чем больше разных сил вокруг, тем больше крошек он может взять. Он не получает полную силу, нет. Только долю. Четверть, скажем. Но и тот, у кого он «одолжил», эту самую четверть не досчитается.

Я чуть приподняла брови.

— Разве что он берёт одну четверть, — продолжал Савельич, — но из этой четверти делает три. Он всё равно будет слабее того, у кого взял силу изначально… но и тот, у кого взяли, уже не прежний. У него тоже три четверти дара.

У меня по спине побежали мурашки.

— Так что, — добавил Савельич, допивая чай, — паршивый дар. Сам берёшь, а у других отнимаешь. Своего ничего. Мальчишке везёт во всём, только потому что окружающим начинает везти меньше, чем должно было. Вот и всё его везение.

Савельич говорил беззлобно, он не осуждал, а просто излагал факты. Я слушала и чувствовала, как внутри холодеет.

— Ах да, знаешь, почему их так мало? — Савельич отставил кружку и посмотрел на меня. — Как сейчас бы сказали, у дара есть срок годности. Кончается. Тот первый Пожиратель, которого я встречал... он только и сказал, что одолженное кончилось. Неделя, две, не знаю — и всё. Всё, что набрал, рассыпается, исчезает, — он развёл руками. — Он сам закончил паршиво. Потому что ему не хватило.

Я шумно выдохнула.

— И да, — продолжил Савельич, — он «жрёт» не только хорошее. Он не разбирает, что в него льётся. Просто мальчишке… везёт. Хорошего вокруг него много. Пожиратели забирают с окружающих и проклятье, и сглазы, и невезения. Они неосознанно втягивают и это. Усиливают. Жрут без разбора, а потом… ты догадываешься, Василиса.

Дядька Савельич не улыбался. И мне совсем не хотелось пить чай дальше, так что я залпом прикончила кружку.

— И как ими становятся? — спросила я.

Я не могла поверить, что с таким редким и уродливым даром можно просто родиться. Нет, это было бы слишком просто. Мёртвых ведьм, как я, немного, но про нас знали. Мы встречались. А про Пожирателей — тишина. Значит, их действительно ничтожно мало. Значит, становились ими не просто так. Я смотрела на Савельича, и он, не глядя на меня, сказал почти буднично:

— Нужно собственными руками убить ведьму, которую любишь больше жизни.

Я подавилась воздухом.

— Что? — прохрипела я, вскакивая с места, опрокидывая пустую кружку.

Савельич всё так же не поднимал взгляда.

— Любимую. Ту, ради которой ты бы сжёг весь мир. Ради жизни которой убил бы себя. Убить её не чужими руками, не случайно, а сам. Сознательно. Если ведьма сильная, тогда оно как родовое проклятье передаётся и потомкам по крови. Как отпечаток. Чем сильнее ведьма, тем больше поколений. Поэтому, смотри, Василиса, Пожиратели ко всему прочему вырождаются. Они воруют чужую удачу, они забирают чужие силы, они притягивают чужие проклятия, и будто этого было мало… на одном поколении этот «подарок» просто заканчивается.

Я не знала, что сказать. Не знала, как дышать.

— Вы уверены? — пробормотала я.

Савельич посмотрел на меня. В его взгляде не было гнева, не было и жалости.

— Мне не первая сотня лет, чтобы ошибаться в таких вещах. Диковинную ты зверушку подобрала в лесу.

Я вздохнула.

— Это не я, кикиморы болотные его привезли…

Дядька Савельич глухо рассмеялся.

***

Владимир Георгиевич Воронцов посмел открыть медальон своего отца совсем недавно: ровно пять дней назад. С давно потемневшей фотографии смотрел ещё молодой Георгий Фёдорович в парадной форме царской России. А на обратной стороне фото витиеватым почерком значилось простое: «J».

Эп