Последний допрос

— Завтра его переводят в другой корпус — следственный эксперимент, — добавила она, пригубив виски, возвращаясь мыслями в настоящее. — Конвой не доедет до места назначения. Всё будет выглядеть как попытка побега, пресечённая охраной со всей необходимой в таких случаях жёсткостью.

Она подошла ближе к Виктору и легко коснулась его плеча, преподнося ему тёплую, фальшивую улыбку любящей женщины.

— Ты не представляешь, как я ценю твою поддержку, — прошептала она мягко. — Только с тобой у меня всё получится, дорогой.

Виктор повернулся к ней, и в его глазах отразилось слепое, безоговорочное доверие человека, годами купавшегося в её тщательно дозированном внимании.

Наивный глупец, — пронеслось в голове Эммы, пока она держала на лице всё ту же тёплую улыбку. — Как же меня тошнит от того, как он на меня смотрит. Жалкий, податливый, готовый ползать у моих ног ради одной моей улыбки».

— Всё под контролем, Виктор, не нервничай, — произнесла она вслух, по-доброму, потягивая виски. — Если что-то пойдёт не так, я всё улажу. Я всегда всё улаживала.

Она подошла ещё ближе, поддерживая его заботливым жестом самой преданной на свете женщины, — на деле же лишь прощупывая почву, оценивая, насколько скоро можно будет без последствий избавиться и от него самого.

Как только Максим исчезнет с шахматной доски, займусь тобой, милый. Ты слишком много знаешь, а толку от тебя уже никакого. Ты для меня — просто очередное ненужное звено. Неужели ты сам этого до сих пор не понял?

— Дорогой, — снова нежно, снова лживо, — когда Максим уйдёт со сцены, мы с тобой будем править этим городом вместе, — подкинула она ему очередную порцию беспочвенных надежд, которым не суждено было сбыться.

Город? — прозвучал в её голове ледяной, презрительный смех. — Здесь буду править я одна. А ты исчезнешь так быстро и так незаметно, что даже не успеешь понять, кто именно тебя уничтожил».

Эмма улыбнулась своему отражению в тёмном окне пентхауса. Победа была совсем близко — оставались лишь последние, самые тонкие штрихи. И тогда все, кто был ей больше не нужен, включая единственного человека в этой комнате, наконец исчезнут с её пути раз и навсегда.

Виктор снова вернулся в свой кабинет и долго смотрел туда, где вдалеке, за рекой, светился огнями недостроенный небоскрёб «Северного Альянса», который, если всё пойдёт по плану Эммы, очень скоро сменит хозяина.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести. Он слишком долго ждал этого момента — с того самого дня восемь лет назад, когда впервые увидел Анну на благотворительном приёме, юную, ослепительную, безнадёжно влюблённую в нищего парня без единой перспективы, и решил, что получит её любой ценой, даже если для этого придётся приложить руку к разрушению чужого счастья.

Он получил Анну. Получил сына, которого искренне, вопреки всякой логике, любил как родного, хотя давно подозревал — а после сегодняшнего разговора у себя дома уже почти не сомневался, — чья кровь на самом деле течёт в жилах мальчика.

Теперь оставалось получить и последнее: империю человека, которого он восемь лет ненавидел молча, издалека, с холодной, расчётливой терпеливостью паука, годами плетущего свою сеть, — даже не подозревая, что паучиха, плетущая сеть вместе с ним, уже готовила нить и для его собственного горла.

Глава 8. Изнанка Эммы

Эмма Ковалёва стояла перед зеркалом в гардеробной особняка Северских, придирчиво оглядывая своё отражение — безупречное, как и всё, что она когда-либо позволяла миру увидеть, — и думала о том, что ненависть, оказывается, можно носить с той же элегантностью, что и колье от лучших ювелиров, если научиться прятать её достаточно глубоко.

Она ненавидела Анну с третьего курса университета — с того самого дня, когда преподаватель вслух зачитал её курсовую как лучшую в потоке, а на Эмму, писавшую ночами напролёт, даже не взглянул. С того дня, когда парни оборачивались вслед Анне на улице, а Эмму, куда более яркую, по её собственному глубокому убеждению, замечали лишь тогда, когда рядом не было подруги. Дружба между ними всегда была игрой в одни ворота — Эмма улыбалась, поддерживала, была рядом, а внутри годами копила счёт, который намеревалась предъявить целиком, при первой же удобной возможности.

Максим стал этой возможностью. Не потому, что она полюбила его, — Эмма презирала саму идею любви как унизительную слабость, которую позволяют себе только глупцы, — а потому, что забрать у Анны единственное, чем та по-настоящему дорожила, показалось Эмме высшей формой справедливости. Она наблюдала за их счастьем месяцами, улыбаясь на общих встречах, выслушивая восторженные признания подруги, и с каждым таким рассказом внутри неё крепла холодная, методичная решимость: это должно закончиться. Причём закончиться так, чтобы виноватой осталась не она.

План родился элегантно просто, стоило ей только заметить, с каким плохо скрываемым интересом на Анну поглядывает Виктор Воронцов на благотворительных приёмах, куда Эмма таскала подругу исключительно ради собственных нужных знакомств. Один влиятельный, одинокий мужчина, страстно желающий Анну. И другой, впечатлительный, небогатый юноша, отчаянно любящий ту же женщину. Одна ложь, рассказанная умело, с нужными слезами в нужный момент, — и вся картина мира двух людей переворачивается с ног на голову без единого прямого доказательства, которое можно было бы позже опровергнуть.

Она получила от этого не только моральное удовлетворение, но и вполне ощутимую выгоду — Виктор, вечно благодарный за то, что она устроила крах соперника его руками её лжи, годами делился с ней инсайдерской информацией, деньгами, влиянием. А Максим, ослеплённый болью и уязвлённой гордостью, стал идеальным, послушным мужем — он никогда по-настоящему не любил её, а значит, никогда не смотрел достаточно пристально, чтобы заметить фальшь.

Единственное, чего она не предвидела, — собственную, необъяснимую, иррациональную ненависть к мальчику. К Алексу. Каждый раз, когда она смотрела в его тёмные, упрямые глаза — глаза Максима, — что-то внутри неё сжималось в узел столь же тугой, сколь и уродливый, потому что этот ребёнок был живым доказательством того, что даже её самая изощрённая ложь не смогла до конца стереть связь между Анной и Максимом. Она ненавидела его за одно только существование — так, как ненавидят вещественное доказательство собственного преступления.