Дети Нибиру. Начало пути

Елена Машкина

Дети Нибиру. Начало пути

Дети Нибиру

Книга 3.

Часть 1. Начало пути

«Иногда, чтобы найти себя, нужно шагнуть туда, где время течёт иначе.»

Пролог

Серый свет едва сочился сквозь лёгкие занавески, когда Алина открыла глаза. Она парила под потолком, как всегда: руки скрещены на груди, светлые волосы разметались серебряным шлейфом в невесомом воздухе. Тело привычно не ощущало опоры, и ужас больше не приходил по утрам. Его заменила тягучая, почти равнодушная нормальность. О единственной связи с землёй напоминала толстая пеньковая верёвка, врезавшаяся в правую лодыжку, — её второй конец был глухо примотан к железной ножке кровати. Якорь, который держал её в этом мире, пока она спала.

Алина вздохнула и стала опускаться. Стоило дёрнуться — и гравитация возвращалась с опозданием, тогда синяки, ушибы, сбитые простыни. Так и случилось: она перевернулась, ударилась ребром о край кровати, рухнула на матрас, запутавшись в верёвке. Будильник на комоде заверещал ровно в шесть.

— А-ай… — выдохнула она, потирая ушиб. — Ну сколько можно?

Каждое утро одно и то же. Ночью она привязывала себя, чтобы не улететь в неизведанные дали. И всегда просыпалась либо под потолком, либо на полу, либо в совершенно другом месте — на крыше сарая, в поле, однажды даже на городском рынке. Верёвка была жалким якорем, но давала иллюзию контроля.

Сегодня она проснулась в своей комнате. Уже хорошо.

Развязала узел, потёрла свежий синяк, подошла к окну. Сад тонул в предрассветных сумерках; где-то вдалеке просыпался город Холм. Ей только что исполнилось шестнадцать, и она жила у деда Яши уже два года — с тех пор как мать сплавила её за тысячи километров, будто ненужную вещь. Здесь, в этом маленьком городке на реке Ловать, она впервые ощутила, что может дышать свободно.

Дар — так она называла свою способность — проснулся в четырнадцать. В ту ночь, когда она бредила в сырой комнатушке старухи, приютившей её в Белебее. Сначала пришёл серебряный свет, потом ледяной звон, а затем — разрыв воздуха. Очнулась она уже на холме, босая, по колено в мокрой траве, под звёздами. Когда вернулась, старушка лежала неподвижно и не дышала.

С тех пор дар набирал силу. И каждую ночь Алина слышала: кто-то зовёт её за грань — терпеливо, настойчиво. Она не знала, кто её зовёт, но знала — рано или поздно придётся ответить.

Пока же нужно было просто жить. Бегать по утрам к заброшенному заводу, ходить в школу, помогать деду по хозяйству, прятать синяки. И каждое утро — развязывать верёвку и падать с потолка.

Глава 1. Якорь

Вернувшись с пробежки, Алина умылась ледяной водой из колонки и прошла на кухню. На столе, как всегда, ждала железная кружка с парным молоком – дед оставлял её каждое утро. Алина выпила залпом, ощутив, как тепло расходится по телу, прогоняя утреннюю свежесть.

Дед возился во дворе: гремел вёдрами, ругался с быком, подкармливал голубей. Он принял её как родную, хотя она приходилась ему лишь дочкой новой невестки. В его глазах никогда не было вопроса «зачем ты здесь?» — только спокойное принятие, без тени любопытства или осуждения. Иногда казалось, он знает больше, чем говорит, но она боялась спрашивать.

Она хотела рассказать ему о даре, но каждый раз останавливалась. Что скажешь? «Дедушка, я летаю во сне и просыпаюсь на рынке»? Он решит, что она сошла с ума, и отправит обратно — в тот город, где её никто не ждал.

— Выспалась? — дед заглянул в кухню: невысокий, седовласый, в клетчатой рубашке, от него пахло табаком и сеном.

— Выспалась, — улыбнулась она. — Спасибо за молоко.

— Беги в школу, не опаздывай.

Утро было свежим: пахло сырой землёй и дымом из труб. Холм стоял на трёх пологих холмах, и откуда ни глянь — везде улицы тянулись вверх, петляли между частными домами с палисадниками. Главной артерией была река Ловать — широкая, медлительная, с тёмной водой у берегов и светлыми перекатами на стремнине. Где-то вдалеке, за изгибом реки, виднелся старый Владимирский бульвар, названный в честь великого князя, когда-то проезжавшего через город.

Дорога в школу шла через каменный мост. Алина любила останавливаться на середине, опираться на шершавые бетонные перила и смотреть вниз, на отражение облаков. В такие мгновения время замедлялось, и мост казался порогом между мирами. Она вглядывалась в воду, и до неё доносился тихий шёпот Ловати, будто река знала её тайну.

В школе она училась в девятом «А». Одноклассники приняли её легко, особенно Ирка — веснушчатая говорливая соседка по парте, которая на второй день объявила Алину своей лучшей подругой.

— Ты какая-то нездешняя, — сказала Ирка однажды, разглядывая её с любопытством. — Не странная, а… будто из другой страны.

Алина отшутилась, но внутри кольнуло. Она и правда ощущала себя чужой — не потому, что её не принимали, а потому что внутри неё жило что-то, что не вписывалось в школьные расписания.

В среду на большой перемене случилось странное. Алина стояла у окна с водой в руках, смотрела на школьный двор — и вдруг мир сдвинулся. Мягко, почти незаметно, словно кто-то чуть повернул объектив. За окном на мгновение мелькнула знакомая картина: мокрая трава, звёздное небо, холм. Она даже не испугалась — только вода плеснулась через край, облив пальцы.

— Эй, ты чего? — Ирка выскочила в коридор. — Воду пролила?

— Всё нормально, — Алина спрятала руку. — Задумалась.

Она улыбнулась, но внутри росло холодное понимание: дар не ушёл. Он затаился, как тот холм за горизонтом, и ждал, когда она перестанет притворяться, что его не существует.

Вечером, идя по мосту обратно, Алина остановилась на середине. Ветер с Ловати трепал волосы, и она отчётливо осознала: мост — это порог. Как верёвка на ноге, как утренняя пробежка к заводу. Она не знала, куда ведёт этот путь, но знала точно: бежать от него вечно не получится. Река ждала. И она знала это.

Глава 2. Первый шаг

После той перемены у окна Алина обнаружила закономерность: дар просыпался, когда она переставала контролировать себя и глядела — в воду, в небо, в пустоту. Словно ждал расслабленности, как терпеливый зверь, приходящий лишь тогда, когда его перестают бояться.

Она попыталась вызвать его осознанно — садилась на подоконник, вспоминала серебряный свет и холодный звон. Ничего. Дар не подчинялся приказу, он приходил только когда она отпускала себя. Это пугало, но будоражило: значит, он был частью её — не инструментом, а чем-то живым, дышащим в такт с её сердцем.

В субботу Ирка позвала на речку. Алина не умела плавать, но согласилась: хотелось побыть среди обычных людей, послушать смех. Они сидели на песке, болтали, ели мороженое. Взгляд Алины то и дело ускользал к противоположному берегу, где старая часовня пряталась в кустах ивы. Казалось заброшенной, но Алина знала — там что-то было. Что-то, что ждало.

Когда солнце начало клониться к закату, девчонки разошлись. Алина свернула к набережной, села на скамейку у самой воды и уставилась на реку. Река лениво несла свои воды, отражая оранжевое небо. В тишине Алина вдруг ощутила пространство — не глазами, всем телом. Ей казалось, что от неё протянулись невидимые линии к тому берегу, к часовне, к небу. Она была частью чего-то большего.

Она зажмурилась, вспомнила холодный звон — и шагнула. Не ногой, а существом.

Мир дёрнулся. Серебряная вспышка, лёгкое головокружение, под ногами качнулась земля — и она уже стояла на коленях у воды на другом берегу. Перед ней, в трёх шагах, возвышалась деревянная часовня с покосившимся крестом. Ветви ивы касались крыши, в вечернем свете она казалась живой, дышащей.

Алина медленно поднялась. Ноги дрожали, в ушах звенело, но внутри разрасталось удивление, почти восторг: получилось. Сама, осознанно.

Она подошла к часовне, коснулась шершавого дерева. Дверь приоткрыта, пахло сыростью и старыми травами. Хотела шагнуть внутрь, но услышала за спиной сухой, хрипловатый голос:

— Откуда ты тут взялась, девонька? Я каждый день здесь сижу, а тебя никогда не видел.

Алина обернулась. На камне у воды сидел старик — невысокий, с седой бородой, в старой телогрейке, с удочкой. Глаза — светлые, почти белые, смотрели сквозь неё, будто видели что-то, скрытое от других. В его взгляде не было страха — только вековечное знание.

— Я… просто гуляла, — запнулась она. — Перешла по мосту.

Старик усмехнулся:

— По мосту, говоришь. А я весь вечер здесь сижу и не видел, чтобы кто-то по мосту шёл. Ты с того берега, а появилась — раз! — и уже здесь. Хлопнуло что-то, как дверь. Так что, опять по мосту? Или через другую дверь?

Алина похолодела. Он знает.

— Я не знаю, о чём вы, — выдавила она, пятясь.

— Не бойся, — голос стал мягче. — Я не чужой этому. Я тоже когда-то ходил такими тропами.

Он замолчал, глядя на воду. Алина стояла как вкопанная.

— Ты ищешь тот холм? — спросил он тихо. — Настоящий. За гранью. Тот, где всё началось.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видел таких, как ты. Редко, но бывало. — Старик поднялся, опираясь на палку. — Твой путь — не случайность. Если хочешь узнать, куда он ведёт, приходи завтра к часовне на рассвете. Я расскажу всё, что знаю.

Он развернулся и медленно побрёл вдоль берега, исчезнув в сумерках. Алина осталась одна. Закрыла глаза, ощутила ту невидимую связь — и с тихим хлопком вернулась на скамейку. Солнце почти село. Она сидела неподвижно, глядя на воду, и впервые за два года ей не хотелось прятаться. Ей хотелось узнать правду.

Глава 3. Ефим

В ту ночь она не привязала себя. Легла, закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон без страха. И ничего не случилось — она спала спокойно, как не спала уже два года. Утром проснулась на кровати, запутавшись в простыне, но здесь. Верёвка не понадобилась. Словно сам дар признал, что она больше не убегает.

На рассвете она уже стояла у часовни. Ефим — так звали старика — ждал её у входа, опираясь на палку. Он кивнул, толкнул дверь, и Алина шагнула внутрь.

Внутри было темно, пахло сыростью и затхлостью, но когда глаза привыкли, она увидела, что стены покрыты старыми фресками — люди, парящие в воздухе, странные переплетённые линии. Те самые, что она видела во сне. Они были выцветшими, но от них исходила странная энергия — как будто кто-то нарисовал их не красками, а светом.

— Это не святые, — пояснил Ефим. — Это люди, которые умели то же, что и ты. Они могли перемещаться, слышать мысли других, двигать предметы взглядом. Их называли проводниками. Но это было давно.

Алина обернулась к нему:

— Вы хотите сказать, что я могу не только перемещаться? Я и правда иногда чувствую, будто кто-то думает рядом, даже если никого нет. И один раз в библиотеке книга упала с полки, когда я на неё взглянула.

Ефим усмехнулся:

— Не когда взглянула, а когда захотела, чтобы она упала. Понимаешь разницу?

Алина замерла. Она действительно захотела — тогда, в библиотеке, книга стояла слишком высоко, и ей отчаянно захотелось, чтобы та упала. И она упала. Алина тогда решила, что это совпадение. Но теперь она поняла — это был не случай.

— Я научу тебя трём вещам, — прохрипел Ефим, садясь на скамью. — Шаг — это твоя дорога. Голос — это твоя связь с миром. Сила — это твоя воля. Но сначала ты должна понять, где ты стоишь.

Он вытащил из-под скамьи зажжённую свечу и поставил её на алтарь. Пламя дрогнуло и вдруг вытянулось в тонкую струну, которая ударилась о стену — прямо в центр одной из фресок. Стена пошла рябью, как поверхность воды, и сквозь неё проступило совсем другое изображение: развалины. Камни, поросшие мхом, расколотый крест, небо, затянутое дымом.

— Смотри, — тихо произнёс Ефим. — Это она же. Только другая.

Алина шагнула к стене, протянула руку. Пальцы прошли сквозь рябь, и она почувствовала холодный ветер, запах гари, услышала далёкий гул, похожий на взрывы.

— Что это? — прошептала она.

— Это здесь, — Ефим подошёл к ней. — Это тогда. Война. Великая Отечественная. В сорок третьем сюда пришёл снаряд. Часовня рухнула. Люди погибли. Восстанавливать не стали.

Алина отдёрнула руку. Сердце колотилось.

— Но я же вижу её целой. Я стою внутри. Мы разговариваем. Как… как это возможно?

Ефим взглянул на неё с той же светлой, почти белой прозрачностью глаз.

— Потому что ты стоишь не в часовне, Алина. Ты стоишь в моменте. Ловать течёт не только в пространстве — она течёт во времени. Река помнит всё. И те, кто умеет слушать реку, могут войти в любое её воспоминание.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Я не живу здесь, девочка. Я прихожу. Как и ты. Просто я пришёл раньше, а ты — позже. Но мы встретились в одном и том же когда.

Алина ощутила, как пол уходит из-под ног, — но не в прямом смысле. Это было осознание. Холодное, ясное, как лёд на Ловати зимой.

— Вы... вы умерли? — спросила она.

Ефим не ответил. Он только улыбнулся.

— Это неважно. Важно, что ты здесь. А теперь — учись. Закрой глаза. Почувствуй не реку, а каждую каплю. Они все разные. Одна помнит рассвет. Другая — закат. Третья — взрыв, который разрушил эту стену.

Алина закрыла глаза. И впервые не просто увидела серебряный свет — она услышала его. Тысячи голосов, шёпот воды, переплетённый с голосами людей, которые жили, любили, умирали на этих берегах. Она почувствовала их — каждого, кто когда-то стоял у этой реки.

— А теперь шагни в ту часовню, — скомандовал он. — В разрушенную.

Алина сделала шаг вниманием. И мир перевернулся.

Она стояла посреди груд битого кирпича. Вокруг — рваный ветер, пепел, чёрные остовы деревьев. Где-то далеко ухали взрывы, и небо было низким, грязно-серым.

Часовня лежала в руинах. Алтарь расколот, фрески содраны осколками. Алина почувствовала, как ноги утопают в чём-то мягком. Она опустила взгляд — и увидела чужую шинель. Разорванную, пропитанную тёмным. Под ней — рука. Мёртвая.

Её вырвало. Она упала на колени, но заставила себя поднять голову. Она должна была запомнить. Это реальность, в которой она стояла. Это была цена, которую платили другие, чтобы она могла стоять здесь.

— Ты сильнее, чем думаешь, — раздался голос Ефима. Он был рядом — но не в теле. Как тень. — Ты выбрала это. Значит, можешь выбраться.

— Как? — выдохнула Алина, вытирая рот.

— Так же, как пришла. Почувствуй реку.

Алина зажмурилась и нашла Ловать — глубоко под землёй, под руинами, река пела всё ту же песню. Она вцепилась в этот звук и шагнула обратно.

Она открыла глаза на скамейке у алтаря. Часовня была цела, за окном — розовый рассвет, и Ефим сидел напротив, живой, глядел на неё с одобрением.

— Ты вернулась. Быстрее, чем я ожидал. Говори, что видела.

— Войну, — прошептала Алина. — Трупы. И одну фреску, которая уцелела.

Ефим кивнул.

— Это место силы. Не потому, что там святые. А потому что там было сломано много людей. Ты можешь слышать их последние мысли. И даже двигать камни — если захочешь.

Алина подняла руку, глядя на свою ладонь. Она попыталась представить, что тянет что-то к свече на алтаре. Ничего не произошло. Но она не опустила руку — она позволила себе не контролировать. И в тот миг, когда она отпустила напряжение, свеча качнулась. Пламя наклонилось к ней, как живое.

— Снова, — настаивал Ефим. — Не пытайся. Просто делай.

Она сделала. Свеча подлетела и плавно опустилась к её ногам. Алина смотрела на неё с расширенными глазами.

— Это… это я?

— Это ты, — подтвердил Ефим. — И это только начало.

Глава 4. Город на холмах

Прошла неделя. Алина приходила к часовне каждый день, и Ефим учил её слушать реку — не просто слышать, а понимать, о чём шепчет Ловать. Она училась дышать в такт с водой, чувствовать её течение как собственное дыхание. И постепенно перед ней раскрывалась история Холма — города, который она считала сонным захолустьем.

Однажды, сидя на скамейке у воды, она спросила:

— А что здесь было раньше? До войны, до нас? Я слышала, город очень старый.

Ефим взглянул на Ловать, сощурился, и в его глазах отразилась вековая память реки.

— Старый, — промолвил он. — Первый раз о Холме написали в летописи в 1471 году. Тогда это был Холмовський погост — укреплённое поселение. Он упоминается в договорной грамоте короля польского Казимира IV с Великим Новгородом. А в 1504 году, в духовной грамоте Ивана III, Холмский погост впервые назван городом.

Алина слушала, затаив дыхание, и перед мысленным взором вставали ладьи, купцы, звон монет.

— Но Холм долго оставался посадом, — продолжал Ефим. — Только в 1777 году, указом Екатерины II, его официально утвердили в статусе города и приписали к Псковской губернии. Тогда же появился и герб: «в верхней части щита — герб Псковский, а в нижней — при воде берег, имеющий высокий холм в голубом поле, означающий имя сего города».

Алина попыталась представить тот старый герб. Видела его в школьном учебнике, но теперь он казался ей живым, настоящим.

— Река здесь была главной дорогой, — восторгался Ефим. — Ловать — часть великого пути «из варяг в греки». По ней шли купцы с севера на юг, везли меха, воск, янтарь. А в Холме останавливались, торговали, строили лодки. Город рос, и к XIX веку стал одним из красивейших в Псковской губернии. Знаменитый драматург Островский, проезжая здесь в 1856 году, писал в дневнике: «Ходил по городу, который на редкость красиво расположен на холмах рек Ловать и Куния. Красота выше всяких похвал…»

Алина улыбнулась. Перед глазами встал Островский, идущий по тем же улицам. Те же холмы, та же река. Время сжималось, и прошлое становилось ближе.

— А потом? — спросила она.

Ефим замолчал, глядя на воду. Голос его стал глубже, будто он говорил не только с ней, но и с самой рекой.

— Потом были войны, — с грустью ответил он. — В 1580–1581 годах, во время русско-литовской войны, Холм был сожжён и разграблен отрядами польского воеводы Радзивилла и гетмана Замойского. Почти всё, что строили веками, превратилось в пепел. Город пустовал долгие годы. Но он выжил — люди вернулись, отстроили заново.

— А в войну? — вопросила Алина, хотя уже догадывалась, что услышит.

— В 1941-м, второго августа, немцы вошли в Холм, — проговорил Ефим, и в его голосе послышалась сталь. — Почти 935 дней город был оккупирован. Немецкое командование называло его стратегическим узлом обороны и старалось удержать любой ценой. Они даже выпустили специальный знак — «щит за Холм», которым награждали своих солдат.

Алина почувствовала, как мурашки пробегают по спине.

— Но наши не сдавались, — продолжал Ефим. — Здесь геройски сражались партизаны, 33-я Холмско-Берлинская стрелковая дивизия, 75-я морская стрелковая бригада. Несколько раз город переходил из рук в руки. А 21 февраля 1944 года Холм освободил 312-й Новгородский стрелковый полк. Но от города почти ничего не осталось — он был полностью уничтожен.

Алина опустила руку в воду. Ловать была прохладной, тёмной, но под пальцами она ощутила пульс — ровный, как сердцебиение. Словно река дышала. И помнила всё.

— Река помнит, — тихо добавила Алина. — Каждого.

— Да, — ответил Ефим. — Вся память города — в ней. Ты её уже слышишь. Слышишь голоса тех, кто жил здесь, любил, строил, умирал. Всех, кто не вернулся. И тех, кто вернулся и отстроил город заново.

Алина вглядывалась в воду, и перед её глазами проходили картины: старые ладьи у причала, купцы на базаре, женщины в длинных платьях, солдаты в шинелях. Все их образы возникли перед ней — не как тени, а как живые люди. Они были частью реки, и река была частью её.

— Я чувствую их, — выдохнула Алина. — Всех.

— Это твой дар, — заметил Ефим. — Ты не просто видишь прошлое. Ты можешь войти в него. Можешь помочь тем, кто застрял между временами. Но для этого нужно научиться слушать не только реку, но и себя.

Алина кивнула. Путь только начинается. Впереди было много вопросов и ещё больше ответов. Но теперь она понимала главное: одиночество осталось позади. И река всегда будет с ней.

До самого заката они сидели у воды. Солнце опускалось за холмы, окрашивая Ловать в розовый и золотой. Алина глядела на закат и ощущала, как время течёт сквозь неё — медленно, как вода, и вечно, как память.

Глава 5. Первая чужая мысль

В школе всё шло своим чередом, но Алина больше не могла притворяться. Теперь каждый день приносил что-то новое.

На уроке литературы, когда учительница читала Блока, Алина вдруг услышала не только её голос. Где-то на заднем плане, как шёпот забытого радио, звучал другой: «Когда же эта муть закончится? Надо было брать билеты на вечерний сеанс…» Алина резко обернулась. Парень на задней парте всматривался в окно, его губы не двигались.

Алина моргнула. Наваждение.

Через минуту — другой голос, справа: «Странно, что она так смотрит на меня…» Одноклассник поправил очки и покосился на неё. Алина отвела взгляд, но сердце забилось быстрее. В голове звучали их мысли — не слова, а то, что крутилось в головах.

К концу урока Алина почти научилась фильтровать — не отключать, а просто не обращать внимания. Мысли были как тени: есть, но если не всматриваться, можно делать вид, что их нет.

На большой перемене случилось нечто иное. Алина стояла у окна со стаканом воды, и вдруг краем сознания уловила не просто фразу, а воспоминание. Поле, заснеженное поле, танки, гул моторов, крики. Запах гари, пороха, мокрой земли. Алина зажмурилась — картина стала ярче. Танки с чёрными крестами, фигуры в шинелях, бегущие к окопам. Один упал, снег окрасился в красный.

Алина никогда не видела войны, кроме фильмов. Но сейчас ощутила этот страх, эту боль — так отчётливо, будто стояла там. Рука дрогнула, стакан выскользнул и разлетелся осколками по каменному полу. Звон стекла пронзил коридор, но Алина не слышала его — она всё ещё была в том поле.

Чьи-то руки схватили за плечи. Ирка трясла её:

— Алина! Ты чего? Ты белая как мел!

Алина взглянула на подругу, перевела дыхание. Сердце колотилось в горле.

— Я… не знаю. Задумалась.

— Задумалась? Ты стакан разбила! И лицо такое, будто призрака увидела.

Алина посмотрела на осколки, на воду, расплывающуюся по плитке. Чужой страх всё ещё бился в груди.

— Всё нормально. Голова закружилась.

Ирка помогла отойти, усадила на подоконник.

— Ты в последнее время странная, — тихо поинтересовалась она. — Ты уверена, что всё в порядке?

— Уверена.

Но Алина не была уверена. Она перевела взгляд на учительницу истории, Марью Ивановну, стоявшую у кабинета. Старая женщина с седыми волосами и добрыми, уставшими глазами. Это было её воспоминание — война, бомбёжки, голод. Она носила это в себе всю жизнь.

Алина подошла к учительнице.

— Марья Ивановна, — обратилась девушка.

— Что, Алина? Всё в порядке?

— Да. Всё хорошо.

Алина закрыла глаза, сделала вдох и отправила чувство тепла, поддержки, без слов: «Ты не одна. Всё будет хорошо». Марья Ивановна запнулась, её лицо разгладилось, будто услышала тихий голос утешения. Учитель улыбнулась — растерянно, но тепло.

— Спасибо, — неожиданно отреагировала она. — Ты хорошая девочка, Алина.

Алина кивнула и отошла. Она не просто слышала чужие мысли — могла их менять. Намерением, желанием помочь.

Вечером у реки рассказала всё Ефиму. Старик слушал молча, глядя на воду.

— Ты слышишь не мысли, — пояснил он. — Ты слышишь то, что люди прячут внутри: страхи, сомнения, воспоминания. Ты — проводник. Твоя задача — помогать им справляться с тем, что они не могут сказать вслух.

— А что, если я не смогу?

— Тогда попробуешь снова. Ты не одна. У тебя есть я, и у тебя есть река.

Глава 6. Утренний маршрут

Алина любила это время суток: когда город ещё спал, а небо только светлело. Выходила из дома, вдыхала прохладный воздух и ощущала, как тишина наполняет лёгкие.

Она бежала по знакомому маршруту: мимо дедушкиного двора, к реке, вдоль набережной, за город к пустырю с высокой травой. Там виднелись серые корпуса заброшенного завода — конечная точка, где она разворачивалась и бежала обратно.

В то тихое утро у ворот завода стоял кто-то чужой — парень примерно её возраста, в лёгкой ветровке, с рюкзаком. Он рассматривал старую вывеску.

Алина замедлила шаг. Парень обернулся. У него были светлые, почти белые волосы и усталые, но живые глаза. Он улыбнулся.

— Привет, — произнёс он. — Ты тоже сюда бегаешь?

— Каждое утро, — остановилась она. — А ты? Я тебя раньше не видела.