Стратегический рубеж

Громов молчал, глядя на Алексея. Вера Ильинична тоже не произносила ни слова. Наконец Громов выдохнул.

– Вы берёте ответственность на себя, Туманов?

– Я беру ответственность за диагностику. Если мы отключим рой сейчас, мы никогда не узнаем, был это сбой или атака. Мы просто сделаем вид, что всё исправили. А в следующий раз, когда случится похожее, мы снова не будем знать.

Громов перевёл взгляд на Веру Ильиничну.

– Вера Ильинична, вы главный инженер. Вам решать.

Она поднялась, обошла стол, встала между ними.

– Я потеряла мужа на этом заводе, – сказала она негромко. – Не потому, что кто-то не уследил, а потому, что система дала сбой, а у людей не было времени его понять. Если мы сейчас выключим рой, мы никогда не узнаем, почему он повёл себя так. А в следующий раз он может ошибиться снова. Или его подменят так, что мы не заметим.

– Вы берёте ответственность? – спросил Громов.

– Беру. Перед директором, перед Москвой, перед службой безопасности. Я главный инженер. Ответственность за безопасность производства – моя.

Громов помолчал, потом медленно кивнул.

– Сутки, Вера Ильинична. Ровно сутки. Если через двадцать четыре часа вы не предоставите мне заключение о причинах сбоя и план восстановления, я отключаю систему самостоятельно. По регламенту антитеррористической защищённости объекта я имею на это право.

– Принимаю, – ответила она.

Громов развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. В кабинете стало тихо. Вера Ильинична смотрела на карту, где уже пять оранжевых точек горели тревожным светом.

– Слышали, Туманов? Сутки.

– Справлюсь, – сказал Алексей, хотя внутри всё сжалось.

– Не вы один. – Она села обратно, взяла распечатки. – Я сейчас вызову всех, кто работал с этими дронами. Инженеров, мастеров. Вы ищите в своих логах, я – в людях. Вместе быстрее.

– Вера Ильинична, – сказал Алексей, – а что, если Громов прав? Что, если это действительно диверсия?

Она подняла на него глаза.

– Тогда мы должны найти её за сутки. Иначе враг выиграет. – Она помолчала. – Но я надеюсь, что вы правы. Что это просто ошибка в том, чему мы научили машину. Потому что ошибку можно исправить. А врага – не всегда.

Алексей кивнул. Он уже взялся за ручку двери, когда она добавила тихо:

– И, Туманов… Постарайтесь. Не ради меня – ради тех, кто здесь работает. И тех, кого мы уже потеряли.

Он вышел в коридор. За спиной щёлкнул замок. В коридоре было пусто и светло, но он чувствовал, как давит время. Мельком глянул на часы на стене – 7:42 утра. Затем открыл планшет. На экране уже запустился таймер – обратный отсчёт.

Осталось 23:58:12.

Цех. Встреча с мастером Василием Петровичем

Электросталеплавильный цех гудел, как живое существо. Алексей шёл за Верой Ильиничной по узкому проходу между футерованными стенами, чувствуя, как жар от печей просачивается сквозь теплоизоляцию, а запах окалины и масла забивается в горло. Над головой, метрах в пятнадцати, бесшумно скользил дрон с номером СТ-007, ведя тепловизионный обход. Но сегодня он двигался иначе – слишком ровно, без привычных микроколебаний. Алексей заметил это, но промолчал.

– Василий Петрович! – крикнула Вера Ильинична, перекрывая гул.

Из-за пульта управления вышел невысокий, плотный мужчина в серой робе. Лицо его было исполосовано глубокими морщинами, руки – в мелких шрамах и мозолях, но двигался он легко, без той старческой скованности, которую Алексей ожидал увидеть.

– Здравия желаю, Вера Ильинична, – голос у мастера оказался густым, прокуренным. Он скользнул взглядом по Алексею. – Новенький?

– Из НИИ, – коротко сказала Вера Ильинична. – Алексей Туманов, консультирует нас по цифровым системам. Покажите ему, как мы плавим, пока пересменка.

Василий Петрович хмыкнул, но возражать не стал. Махнул рукой, приглашая следовать за собой.

– Сварку, значит, не доверяете? – спросил Алексей, стараясь перекричать гул.

– Доверяю, – ответил мастер, не оборачиваясь. – Она своё дело знает. А я – своё.

Они остановились у смотрового окна. За толстым стеклом кипела ванна расплавленного металла – ослепительно-белая, с оранжевыми разводами по краям. Алексей невольно зажмурился.

– Марка 10ХСНД, – сказал Василий Петрович, будто читал по меню. – Броневая. Для корпусов подводных лодок. Температура тысяча шестьсот двадцать, плюс-минус десять. – Он повернулся к Алексею. – А ваши-то приборы что скажут?

Алексей глянул на планшет: данные с тепловизоров роя и стационарных датчиков сходились с цифрами мастера с точностью до долей. Но СТ-007, висевший над окном, выдавал абсолютно стабильную картину – ни одного колебания, ни одного всплеска. Слишком ровно, – подумал Алексей, но снова промолчал.

– То же самое.

– Ну вот, – усмехнулся Василий Петрович. – А я вам без всяких цифр скажу, что пора углерод добавлять. Слышите?

Он поднял руку, призывая к тишине. Гул печи стал меняться – в нём прорезался низкий, вибрирующий звук, похожий на отдалённый колокол.

– Вибрация упала на четыре герца, – сказал Алексей, глядя на спектрограмму.

– А я на слух, – пожал плечами мастер. – И, между прочим, быстрее.

Он отошёл к пульту, нажал несколько кнопок. В ванну посыпался порошок, пламя на мгновение вспыхнуло ярче, а потом снова стабилизировалось. Дрон СТ-007, зависший над окном, мигнул зелёным – подтвердил корректировку. Но мигнул как-то вяло, без обычной живости.

– Знакомый твой? – спросил Алексей, кивнув на машину.

– Седьмой? А как же, – Василий Петрович даже улыбнулся. – Он у меня подмену в прошлом году отработал, когда я в больнице лежал. Молодёжь тогда понаставила, чуть плавку не запороли. А этот прилетел, датчики свои настроил, сигнал мне на телефон скинул – мол, так и так, помоги. Я ему по голосовой, а он уже сам крутит. Техника, она, знаете, дура, но если с ней по-человечески…

– А сейчас он что-то тихий, – заметил Алексей.

Василий Петрович посмотрел на дрона, нахмурился.

– Да, раньше всё время ко мне лез, проверял, а вчера – ни разу. Идеально работал. Я уж думал, сломался. А он, оказывается, просто стал идеальным. Скучно с ним теперь.

– Идеальным – это хорошо или плохо? – спросил Алексей, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

Мастер пожал плечами.

– Для железа – хорошо. Для друга – скучно. – Он потянулся к дрону, но тот вдруг чуть отодвинулся, избегая касания. Василий Петрович убрал руку. – Видишь, даже погладить не даёт. Раньше любил.

Дрон медленно поднялся выше, развернул сенсорную головку к окну и замер. Его синий огонёк горел ровно, без привычного весёлого мигания.

– Василий Петрович, – сказал Алексей, – а вы могли бы научить меня… ну, этому? Как вы печь слышите?

Мастер удивлённо поднял брови, потом усмехнулся.

– Не вместо датчиков, – быстро добавил Алексей. – Вместе с ними. Чтобы понимать, когда цифра врёт.

Василий Петрович посмотрел на Веру Ильиничну. Та кивнула.

– Приходи, научу, – сказал мастер. – Только не с планшетом, а ушами. И руками. Здесь, знаешь, одним экраном не обойдёшься.

– Я понял, – ответил Алексей.

В этот момент СТ-007 вдруг резко развернулся и улетел вглубь цеха, даже не мигнув на прощание. Василий Петрович проводил его взглядом, покачал головой.

– Что-то он сегодня не в духе. Слишком правильный стал. – Он помолчал. – Вы, учёные, скажете – алгоритм. А я вот думаю: может, устал? Всё летает, всё контролирует, а его никто не контролирует. Может, ему тоже нужен отдых?

Алексей не нашёлся, что ответить. Вера Ильинична коснулась его плеча.

– Пойдёмте, Туманов. Нам ещё много где побывать.

Они уже выходили из цеха, когда Алексей обернулся. СТ-007 вернулся и теперь висел над пультом мастера, покачиваясь в такт печи. Но огонёк его по-прежнему горел ровно, без жизни.

– Вера Ильинична, – сказал Алексей, когда они остались одни в коридоре, – вы заметили? Он стал идеальным. Слишком идеальным.

– Заметила, – ответила она. – Как и те, которых рой уже изолировал.

Они переглянулись, и оба поняли: это не случайность.

Обеденный перерыв. Дрон у столовой

Заводской столовой пахло хлебом, подливой и дешёвым чаем. Алексей стоял у раздачи с подносом, когда услышал знакомый гул. Он поднял голову – за высокими окнами, выходящими во внутренний дворик, мелькнула синяя точка. Дрон №14 кружил у стекла, заглядывая внутрь.

– Вжик опять голодный, – сказала буфетчица, вытирая руки. – Вера Ильинична, скажите ему, чтобы не вертелся, а то краску с подоконников сотрёт.

Вера Ильинична, сидевшая за соседним столом с тарелкой супа, махнула рукой в сторону окна.

– Четырнадцатый, отойди. Не мешай людям.

Дрон послушно отлетел на несколько метров, но продолжил патрулировать вдоль окон, будто охранял обед. Кто-то из рабочих постучал по стеклу, показывая ему кусок хлеба. Дрон мигнул белым – «вижу» – и сделал круг почёта.

– У нас с ним уже полгода такая игра, – усмехнулась буфетчица. – Каждый день в двенадцать пятнадцать прилетает. Мы ему хлеб показываем, он кружится. Говорят, у него в памяти этот маршрут остался с первого дня, когда его тестировали. А может, просто привык.

– А вы не пробовали его отучить? – спросил Алексей, садясь за стол к Вере Ильиничне.

– А зачем? – Она отодвинула тарелку. – Пусть летает. Он никому не мешает.

Алексей взглянул на дрона. Тот завис напротив окна, чуть покачиваясь. Но покачивание было слишком равномерным, без обычных микродрожаний.

– Он сегодня какой-то ровный, – сказал он негромко.

Вера Ильинична проследила за его взглядом.

– Да, вчера ещё мигал, шумел. А сегодня – тихий. – Она помолчала. – Как те, которых рой изолировал.

– Вы тоже заметили?

– Я не слепая, Туманов. – Она взяла кружку с чаем. – И не глупая. Эти дроны стали идеальными. Слишком идеальными. И система это чувствует.

Алексей кивнул. Он смотрел, как дрон №14 медленно отлетел от окна, развернулся и, не сделав прощального круга, ушёл к цехам. Раньше он всегда мигал на прощание.

– Вера Ильинична, – сказал он, – а что, если это не случайно? Что, если рой не просто чувствует идеальность, а воспринимает её как угрозу? Как подделку?

Она отставила кружку.

– Тогда нам нужно понять, почему дроны стали идеальными. Это они сами так решили? Или их кто-то заставил?

Алексей не успел ответить. В кармане пискнул планшет – сообщение от Громова: «Туманов, через час совещание. Будете докладывать».

– Похоже, время поджимает, – сказала Вера Ильинична, вставая. – Идите, собирайте данные. А я пока поговорю с мастерами. Может, кто-то заметил, когда это началось.

Она уже направилась к выходу, когда Алексей окликнул её:

– Вера Ильинична, а вы верите, что дрон может… ну, бояться?

Она обернулась, взглянула на него с любопытством.

– Бояться?

– Ну, стараться быть идеальным, чтобы его не заблокировали.

Она помолчала, потом усмехнулась.

– Туманов, вы технарь. Скажете – алгоритм. А я скажу: если машина начала бояться своей же системы, значит, мы что-то сделали не так. – Она повернулась и вышла.

Алексей остался один. Он взглянул в окно, где за цехами всё ещё виднелась удаляющаяся синяя точка. Дрон №14 летел ровно, без единого отклонения. Слишком ровно. Слишком правильно.

Он достал планшет, открыл журнал роя. Напротив номера СТ-014 горела запись: «Активность: штатная. Отклонений нет. Коэффициент стабильности: 99,98%».

Алексей захлопнул планшет и пошёл к выходу. Время уходило.

Док-станция. Обслуживание роя

Сервисный центр находился в торце корпуса №17, в помещении, которое когда-то было складом запчастей. Теперь здесь пахло озоном, горячим металлом и машинным маслом. Вдоль стен тянулись стеллажи с пропеллерами, блоками сенсоров, аккумуляторными панелями. В центре, на специальных подставках, в ряд замерли три дрона – их корпуса были вскрыты, внутренности опутаны проводами диагностических стендов.

– Это те, кого рой изолировал первыми, – сказал Колька, молодой инженер, который встретил Алексея у входа. – Четырнадцатый, седьмой и сорок второй. Мы их уже проверили – железо в идеале. Даже лучше, чем в день запуска.

Алексей подошёл к столу, где лежал СТ-014. Дрон выглядел целым, но огни на корпусе не горели. Он провёл пальцем по матовой поверхности – тёплая, чуть шершавая.

– А программная часть?

– Тоже всё в норме. Логи чистые, калибровка эталонная. – Колька развёл руками. – Ничего криминального. Работай и радуйся.

– Но система их заблокировала, – напомнил Алексей. – Значит, что-то было.

Колька вздохнул, открыл на планшете журнал событий.

– Вот, смотрите. У всех троих перед блокировкой был всплеск «коэффициента уверенности». Система фиксировала, что они работают слишком идеально. И приняла это за аномалию.

– «Confidence: 99.97% – pattern anomaly», – прочитал Алексей. – Это же почти идеал.

– Вот именно, – усмехнулся Колька. – Чем лучше работаешь, тем больше подозрений. Как в старом анекдоте.

Алексей не ответил. Он разглядывал дрона, пытаясь понять, что могло заставить его стать идеальным. Рядом, на соседнем стенде, инженер-механик в синей робе возился с СТ-007. Он аккуратно протирал сенсорную головку, проверял крепления лопастей, а потом, прежде чем закрыть зарядное гнездо, провёл ладонью по корпусу. Легко, как гладят кота.

– Это вы его так успокаиваете? – спросил Алексей.

Парень смутился.

– Да нет, просто… у нас так принято. Раньше, когда первые прототипы привезли, один старый наладчик всегда так делал. Говорил, они чувствуют. Ну и… мы тоже.

– Он сегодня четыре часа в задымлённой зоне работал, – добавил Колька. – Фильтры забились, пришлось режим менять. Устал, бедолага.

Алексей не стал уточнять, может ли устать машина. Он просто кивнул.

– А почему он стал таким идеальным? – спросил он, кивнув на СТ-014. – Вы не заметили ничего необычного?

Колька задумался.

– Неделю назад, кажется, он прилетел на калибровку. Я проверил – всё в норме. А потом… – он помедлил, – потом я загрузил тестовую программу для проверки сенсоров. Обычную, мы её на всех новых дронах прогоняем.

– Какую программу?

– Ну, там распознавание образов. Её ещё три года назад писали, для медицины вроде. Учили на снимках отличать здоровые клетки от больных. Потом забросили, но веса остались. Я просто хотел проверить, как сенсоры на контрасте работают.

– И?

– И всё. Программа отработала, я её выгрузил. Но, может, что-то в памяти осталось? – Колька почесал затылок. – Говорят, эти нейросети иногда… ну, сами знаете.

Алексей знал. Он быстро открыл на планшете историю загрузок. СТ-014 действительно проходил тест с программой распознавания «здоровое – больное». Веса алгоритма сохранились в распределённой памяти.

– Он теперь видит идеальность как угрозу, – тихо сказал Алексей. – Как здоровую клетку, которая слишком похожа на больную.

– Что? – не понял Колька.

– Потом объясню. – Алексей убрал планшет. – А другие дроны? Они тоже проходили этот тест?

– Некоторые. Седьмой – да, сорок второй – нет, его калибровали в другой смене.

– А он тоже стал идеальным, – заметил Алексей.

Колька растерянно молчал. Алексей подошёл к СТ-007, который только что закончили обслуживать. Дрон был чист, сенсоры откалиброваны, всё в норме. Но на корпусе мигал индикатор – зелёный, ровный, без обычного мерцания.

– Смотри, – сказал он Кольке. – У него индикатор «идеальная калибровка» горит чаще обычного.

– Ну да, – пожал плечами инженер. – Это он гордится, наверное. У него точность 99,99%.

– Гордится, – повторил Алексей. – Или боится упасть ниже.

Он вспомнил слова Василия Петровича: «Слишком правильный стал. Скучно с ним теперь». Вспомнил, как дрон №14 улетел от столовой, даже не мигнув на прощание. Они старались быть идеальными. Потому что идеальность стала для них единственным способом выжить.

– Колька, – сказал он, – выключи эту программу. Убери все её веса из памяти роя. И предупреди остальных, чтобы не использовали.

– Но она же штатная, – возразил инженер.

– Она опасная. Она учит рой, что идеальность – это угроза. А теперь он сам стал идеальным. И блокирует себя.

Колька побледнел.

– Вы думаете, это из-за меня?

– Я думаю, это стечение обстоятельств. – Алексей положил руку ему на плечо. – Но теперь нам нужно это исправить. Вы поможете?

– Конечно, – ответил Колька, уже открывая на планшете меню удаления.

Алексей вышел из сервисного центра. В коридоре было тихо, только где-то далеко гудели цеха. Он взглянул на часы. Осталось 18 часов. Теперь у него была не только гипотеза, но и доказательства. Осталось убедить Громова.

Мемориал. Ритуал дрона №14

Они шли по асфальтированной дорожке, огибающей цеха. Справа тянулась глухая стена корпуса №17, слева – старый заводской парк, где тополя стояли голыми, ещё не распустившимися. Алексей машинально следил за картой роя на планшете – синие точки послушно двигались по маршрутам, но одна, №14, снова отклонилась.

– Он опять туда полетел, – сказал Алексей, поднимая взгляд. – В парк.

Вера Ильинична не ускорила шаг, даже не повернулась.

– Знаю.

– Это уже пятый день подряд, – он помедлил. – В одно и то же время. Три минуты ровно.

Она остановилась, достала из кармана пропуск, пропустила через турникет, ведущий в парк. Алексей последовал за ней. Дорожка вывела к мемориалу – невысокой стеле из чёрного гранита, перед которой на постаменте лежали цветы. Рядом, на специальной подставке, замер дрон №14. Его двигатели едва шевелили лопастями, поддерживая режим висения. Синий огонёк горел ровно, без мигания. Слишком ровно.

– Здесь имена наших, кто погиб на заводе, – сказала Вера Ильинична. – Аварии, несчастные случаи. Последний – двадцать лет назад.

Алексей подошёл ближе. На плите – десятки фамилий. Он нашёл глазами: Соболев И.В., 1972–2006. И дата.

– Вы не говорили…

– Не считаю нужным, – перебила она. – Это моя личная память.

Дрон медленно покачивался в воздухе. Но покачивание было слишком равномерным, без обычных микродрожаний. Алексей заметил это, но промолчал.

– Почему он это делает? – спросил он тихо. – Кто его научил?

– Никто. – Вера Ильинична смотрела на стелу, не оборачиваясь. – В прошлом году на День металлурга, когда была минута молчания, я попросила, чтобы рой выстроился здесь. Все дроны тогда прилетели, зависли на минуту, потом разлетелись. А этот… этот остался ещё на несколько секунд. А потом начал прилетать сам. Каждый день. Три минуты.

Она замолчала. Алексей не решался нарушить тишину.

– Я думала, он сломался, – продолжила Вера Ильинична, глядя на стелу. – Вызывала инженеров, они проверили – всё в норме. Просто в памяти осталась траектория, говорят. Алгоритм запомнил маршрут и повторяет.

– А вы? – спросил Алексей.

– А я решила не запрещать. Пусть летает.

Дрон №14 медленно поднялся выше, развернул сенсорную головку к ним, будто смотрел, а потом, через мгновение, плавно ушёл в сторону цехов. Но Алексей заметил: он улетел не по обычному маршруту, а напрямую, без привычных облётов. Слишком прямо. Слишком правильно.

– Вера Ильинична, – сказал он, – когда я вчера смотрел архивы, я наткнулся на эту запись. С мемориалом. Я тогда ещё не знал…

– Не нужно объяснять, – перебила она. – Я уже поняла, зачем вы её взяли.

Она повернулась к нему. В глазах – не гнев, а что-то другое, усталое и твёрдое одновременно.

– Вы верите, что машина может помнить? По-настоящему, не как байт в памяти?

Алексей задумался. В лаборатории он бы ответил сразу – нет, это просто алгоритмы. Но здесь, рядом с чёрной плитой и только что улетевшим дроном, слова застревали.

– Не знаю, – сказал он честно. – Но я знаю, что она учится. И то, чему она учится, зависит от нас.

Вера Ильинична кивнула, будто ждала именно этого.

– Вы поэтому взяли эту запись? Чтобы показать ему контекст?

– Чтобы показать ему, что идеальность – не единственный путь. – Алексей помолчал. – Он блокирует идеальных, потому что не видит разницы между идеальным и настоящим. А настоящие – это мы. И этот мемориал. И то, что вы здесь чувствуете.

Она долго смотрела на него, потом кивнула.

– Тогда идите и учите. Чтобы он не забывал, кто свои, а кто чужие. И чтобы не путал.

– Вера Ильинична, – спросил Алексей, – а вы знаете, почему у четырнадцатого такой номер? СТ-014?

Она помолчала. Потом ответила тихо:

– Четырнадцатый цех. Тот, где погиб мой муж. Когда рой запускали, я попросила, чтобы этот номер дали одному из дронов. Думала, так память останется. – Она усмехнулась горько. – Не думала, что он сам начнёт её поддерживать.

Алексей хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто стоял рядом, глядя на чёрную плиту.

– Идите, Туманов, – сказала Вера Ильинична, не оборачиваясь. – Времени мало.

Он развернулся и пошёл к заводу. На планшете карта роя показывала, что СТ-014 вернулся на маршрут. Его траектория была идеально ровной. Но теперь Алексей знал: за этой идеальностью стояло нечто большее, чем просто алгоритм. Стояла память. И страх её потерять.

Он ускорил шаг. Оставалось 14 часов.

Музей завода. Личная история

Музей располагался в торце административного корпуса, в помещении, которое когда-то было заводским клубом. Здесь пахло деревом, старыми фотографиями и чем-то ещё – неуловимым, напоминающим школьный класс. Алексей вошёл следом за Верой Ильиничной, оглядывая витрины.

Вдоль стен тянулись стенды: чёрно-белые снимки первых строителей, ордена, вымпелы, образцы продукции. В центре, под стеклом, лежала пожелтевшая трудовая книжка и каска с вмятиной.

– Это отец, – сказала Вера Ильинична, кивнув на фотографию молодого мужчины в промасленной робе. – Прошёл всю войну, потом сюда, на стройку. Домну №1 поднимал. А это дед, – она указала на другую фотографию, где пожилой мастер в фуфайке стоял у мартеновской печи. – Сорок лет здесь, с тридцать седьмого.

Алексей рассматривал лица. Суровые, сосредоточенные, с въевшейся в кожу копотью.

– Вы продолжаете династию, – сказал он.

– Мой брат тоже здесь был, но в девяностые уехал. А я осталась. Не могла уйти, – она усмехнулась уголком губ. – Завод меня не отпускал. И я его.

Она подошла к витрине, где лежали образцы металла: матовые, с ровной структурой. Рядом – бирки с маркировкой.

– Вот это сталь для первого атомного ледокола. А это – для подводных лодок. Мой отец эту плавку принимал. Говорил, если бы роботы тогда были, может, и люди бы меньше гибли.

Алексей помолчал.

– Вы про аварию?

Вера Ильинична не ответила сразу. Она перешла к следующему стенду. Там, под стеклом, лежала каска с трещиной и выцветшая фотография мужчины в каске и очках. Молодого, улыбающегося.

– Игорь, – сказала она. – Мой муж. Взрыв в мартеновском цехе, двадцать лет назад. Тогда погибло пятеро. Он был мастером, пытался локализовать, вывести людей.

Алексей не нашёл слов. Он смотрел на фотографию, на молодую Веру рядом с мужем – они стояли, обнявшись, на фоне домны.

– После этого я и пошла в начальники цеха, – продолжила она, не оборачиваясь. – Думала, если буду знать всё, если буду контролировать каждую мелочь, смогу уберечь. Но нельзя уберечь от всего. Ни людей, ни машин.

Она провела пальцем по стеклу, стирая невидимую пыль.

– А потом пришли вы со своим роем. И я подумала – ещё одна машина, которая может ошибиться. Но вы говорили про надёжность, про то, что он учится, что сможет предупреждать. И я поверила. Или хотела поверить.

– А когда рой только поставили, – спросил Алексей, – вы сразу ему доверились?

– Нет, – она усмехнулась. – Я запретила мастерам к нему лезть. Думала, всё сломает. А он потом показал трещину в седьмом конвертере, которую мы за два месяца не заметили. – Она повернулась к Алексею. – С тех пор я учусь ему доверять. Не всегда легко.