Пастор ночи

Марья разложила травы на столе в доме повитухи Домны, раскладывая пучки по цвету и запаху. За окном стемнело, и стекло стало чёрным, непроницаемым, будто вместо привычной деревенской улицы там теперь стояла глубокая тёмная вода, готовая хлынуть внутрь при первой же трещине.

Домна: — Белена, мак, горькая синяя мята. Это не ведьмовство. Это милость, если человек кричит от боли.

Марья: — Анка кричала?

Михаил: — Девочки кричат не только от ножа, Марья. Иногда — от того, что им велели молчать.

Марья взяла сухой листик между пальцами, растирая его, пока в воздухе не поплыл едва уловимый горьковатый запах.

Марья: — Кто у нас умеет смешивать так точно?

Домна посмотрела на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

Домна: — Я. Ты. Ещё покойная мать Илоны Вереш умела. Но она давно под землёй, если земля вообще держит таких.

Михаил: — Ты боишься назвать Илону?

Домна: — Я боюсь не имени. Я боюсь, что имя услышит хозяйка.

С улицы донёсся стук ставни, резкий и внезапный, хотя ветра не было. Обе женщины замолчали; это молчание прозвучало выразительнее любого ответа, какой могла бы дать Домна вслух.

Марья: — Если Михаил узнает, что я пришла к тебе, он спросит, почему я скрывала.

Домна: — А ты ответь: потому что мужчины слышат слово «трава» и сразу видят костёр.

Марья: — Михаил не такой.

Домна грустно усмехнулась, показав редкие потемневшие зубы.

Домна: — Пока любит — не такой. А когда испугается, сама увидишь, кто сильнее: любовь или страх.

Марья не удержалась от вопроса, который давно вертелся у неё на языке.

Марья: — Домна, откуда ты знаешь про Илону так много? Ты говоришь о ней не как соседка. Ты говоришь как человек, который платил ей однажды.

Домна не спешила с ответом, перебирая пальцами край фартука, пропахшего сушёными травами.

Домна: — Сорок лет назад у меня была сестра. Красивее меня, добрее меня, глупее меня. Она пошла в поместье наниматься в услужение, потому что мать Илоны — тогда ещё не старая госпожа, а молодая, свежая, как майское яблоко, — обещала хорошее жалованье. Сестра вернулась через год. Не той. Она не помнила моего имени, зато помнила, как складывать бельё так, чтобы ни одна складка не сбилась. Я тогда ещё не умела распознавать травы. Я умею теперь. Слишком поздно для неё, вовремя для тебя.

Марья: — Почему ты осталась в Тирнейме, а не ушла?

Домна: — Потому что кто-то должен был остаться и запомнить. Уйти легко, Марья. Труднее — стоять на месте и быть живой картой всех могил, которые деревня хочет забыть.

Марья взяла старуху за руку, огрубевшую, в мелких белых шрамах от бесчисленных порезов о стебли крапивы и чертополоха.

Марья: — А твоя сестра?

Домна: — Умерла через два года после возвращения. Тихо, во сне, как будто просто забыла, как дышать дальше. Я иногда думаю: может, это и было милосердием — единственным, какое Вереш вообще умеют дарить.

Свечи горели ровно в доме пастора, но Михаилу всё чаще казалось, что свет не отгоняет тьму, а только делает её края яснее, отчётливее, будто тьма научилась пользоваться светом в свою пользу.

В ту ночь Михаил писал при свечах, склонившись над столом так низко, что воск капал ему на рукав. Чернила расплывались от влажности, рука уставала, но он продолжал, будто дневник мог удержать его разум на верёвке, не дать сорваться в пропасть, которую он уже начинал ощущать под ногами.

«Я приехал учить их не бояться. Но что, если они правы? Что, если зло не в лесу, а в тех местах, где человек чувствует тепло? Господи, я люблю Марью. Почему же каждый её ответ открывает ещё один вопрос?»

Дверь скрипнула, и в комнату вошла тень, тут же ставшая Марьей в свете свечи.

Марья: — Ты не спишь?

Михаил: — Ты тоже.

Она подошла и увидела исписанные страницы, чернила, ещё не высохшие на бумаге.

Марья: — Пишешь обо мне?

Михаил: — Пишу о деле.

Марья: — Я теперь часть дела?

Михаил устало потёр лицо ладонями — под глазами уже наметились тёмные круги.

Михаил: — Ты скрыла травы.

Марья: — Я скрыла не травы, а людей, которых ты ещё не умеешь защищать.

Михаил: — От меня?

Марья: — От твоей должности.

Он встал, отодвинув стул со скрипом. Между ними теперь был только стол, оплывшая свеча и слишком много невысказанного, повисшего в воздухе, как дым от только что задутого фитиля.

Михаил: — Я твой муж, Марья.

Марья: — Вот с мужем я бы говорила до утра. Но сегодня ты смотришь на меня как пастор на исповеди.

Михаил: — А если мне нужна исповедь?

Марья: — Тогда начни с себя.

ГЛАВА 3

ДОМ ВДОВЫ ВЕРЕШ

Прошло несколько дней после той ночи, что закончилась одним-единственным словом «себя», так и оставшимся без ответа, — и Михаил впервые с приезда в Тирнейм поднялся на холм один, без Марьи.

Дом Вереш стоял на склоне, как зуб в десне горы: тёмный, крепкий, ненужный живым, но упрямо не желающий выпадать даже спустя столетия. Даже кони у ворот не ржали, только переступали копытами по каменистой земле, будто боялись разбудить то, что спало под фундаментом, — что-то старое, терпеливое, привыкшее ждать.

Слуги дома — те немногие, что задерживались на службе дольше года, — рассказывали между собой, если рассказывали вообще, что фундамент этот уходит глубже, чем позволяет догадаться сам склон горы, и что в самые тихие ночи, когда ветер стихает совсем, из-под каменных плит нижнего зала доносится звук, похожий на дыхание, — редкое, ровное, слишком большое, чтобы принадлежать человеку или зверю. Никто не проверял, откуда именно исходит этот звук. В доме Вереш быстро учились не проверять многого.

Род Вереш владел этой землёй так долго, что ни один живой крестьянин не помнил, при ком именно фамилия появилась на камне у дороги, обозначавшем границу их владений. Говорили разное: что первый Вереш пришёл с гор, что он был чужеземным лекарем, что он спас деревню от чумы и в благодарность получил всю землю от реки до леса. Дети рассказывали друг другу другую версию, шёпотом, у костра: что первый Вереш не пришёл, а был здесь всегда, ещё до того, как здесь появились люди, и что дом на склоне вовсе не был построен — он просто был, как гора, как лес, как сама тьма, из которой Тирнейм так и не сумел до конца выбраться.