Алиса и папа невероятное приключение

Он обнял мужчину — быстро, по-мужски, хлопнув по спине так, что тот чуть не кашлянул.

— Через два с половиной дня, — сказал Эдик. — В деревне. Я буду ждать с утра. Выезжайте пораньше, чтобы к обеду быть. Не задерживайтесь.

— Хорошо.

Эдик сел в УАЗик, завёл мотор — он зарычал, чихнул, выдохнул сизый дым. Долго сдавал назад по узкой лесной дороге, лавируя между соснами, развернулся у опушки, проехав по кустам. Алиса махала ему рукой, и он один раз мигнул фарами — прощально, тепло, как-то по-домашнему, будто говорил: «Я рядом, я приду».

Потом машина скрылась за деревьями. Сначала был слышен гул мотора — низкий, натужный, потом он стал тише, потом совсем затих. И стало тихо.

Очень тихо.

Только река шуршала, набегая на песчаную косу, только ветер шевелил кроны сосен, только где-то далеко, за поворотом, стучал дятел.

Мужчина посмотрел на дочь. Дочь — на отца.

— Ну что, булочка, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем было на душе, чтобы она не услышала ту нотку тревоги, которая засела где-то в груди. — Начинается настоящее приключение. То, которое ты просила.

Алиса улыбнулась и взяла его за руку — тёплую, чуть шершавую, пахнущую резиной и рекой.

Глава 6. Первый привал и тихая вода

Стояла тишина. Не та городская «тишина», когда в ушах всё равно стоит гул от проспектов и магазинов, — далёкий, ровный, как ультразвук, — а настоящая. Глубокая. Такая, что слышно, как где-то далеко, за излучиной реки, падает с ветки сухая шишка и как она стукается о землю — глухо, мягко, по-осеннему, хотя стояло лето.

— Ну что, — сказал мужчина, хлопнув в ладоши, и звук показался неестественно громким в этой тишине, — пора обедать. Я голоден как волк.

Алиса уже сидела на берегу, свесив ноги к воде и ковыряя носком кроссовки мокрый песок, который набирался в подошву и противно чавкал.

— А тут правда никто не живёт? — спросила она, не оборачиваясь, глядя на противоположный берег, где сосны росли прямо из воды.

— Рыбы живут. Птицы. Звери. А людей — нет, — ответил отец, развязывая рюкзак и вытаскивая плотный свёрток в ткани. — Хочешь, представь себя первооткрывателем. Мы первые люди, которые здесь за сто лет. Может, даже за двести.

— За сто лет? — Алиса округлила глаза и даже перестала ковырять песок.

— Ну, может, не сто, — усмехнулся отец. — Но со времён Эдика точно никто не был. А он говорил, что прошлой осенью здесь ни одной лодки не видел. Ни моторки, ни байдарки.

Он вытащил из рюкзака свёрток — плотную ткань, перевязанную верёвкой. Развязал узел, покопался. Там оказались бутерброды. Домашние. С колбасой, сыром, помидорами и даже с укропом, который жена мелко нарезала и положила прямо на масло — свежий, зелёный, пахнущий летом. Пахло хлебом — ржаным, чуть кисловатым, ветчиной и чем-то ещё — очень домашним, безопасным, родным. Прямо как на кухне, только вокруг были не стены и обои, а сосны, уходящие корнями в гранит, и вода, чёрная, загадочная.

— Мама постаралась, — сказал мужчина, протягивая Алисе самый большой бутерброд, с горой колбасы.

— Я её люблю, — сказала Алиса, откусывая сразу половину, так что сыр и колбаса оказались на подбородке.

— Я тоже.

Они ели молча. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что вокруг было слишком красиво, чтобы забивать это словами, слишком тихо, чтобы нарушать тишину. Река в этом месте была спокойная, даже сонная — вода едва двигалась, только иногда лёгкая рябь пробегала по поверхности, когда ветер срывал с сосен иголки. Вода — тёмная, как крепкий чай, как та самая заварка, которую мама заваривала по утрам, но у самого берега, где песок, она становилась прозрачной, и сквозь неё были видны мелкие камешки, похожие на окаменевшие конфеты. Где-то посередине русла лежало упавшее дерево — старое, белое, как кость, выбеленное солнцем и водой. Вода обтекала его, оставляя за собой длинный мутный хвост, который тут же распадался на мелкие струйки.

На противоположном берегу — всего в двадцати метрах, — прямо из воды росли сосны. Самые настоящие, взрослые, с ободранной корой у самого основания, с корнями, которые уходили в каменистое дно, как щупальца. Они стояли, как солдаты на посту, и мужчина подумал, что, наверное, эти сосны видели здесь плоты и лодки ещё сто лет назад. А может, и двести. Может, ещё при царе.

— Пап, а почему вода чёрная? — спросила Алиса, жуя бутерброд.

— Торф, — ответил он. — Река течёт через болота. На дне старые растения — тысячелетние, — они не гниют полностью, а превращаются в торф. Он окрашивает воду. Она становится как чай.

— А пить такую можно?

— В кипячёном виде — да. Но мы взяли свою, из дома, на два дня хватит. А потом будем кипятить. Это не страшно.

Алиса кивнула, приняла эту информацию как должное, как таблицу умножения, и потянулась за вторым бутербродом, даже не дожевав первый.

— А что там, за теми деревьями? — спросила она, махнув рукой вглубь леса, туда, где за первым рядом сосен уже не было просветов.

Мужчина посмотрел. Там, за молодым осинником, начиналась настоящая тайга. Не парк, не лесополоса, не декоративные посадки, а та самая глухомань, про которую говорил Эдик. Деревья стояли плотно, в несколько рядов, и между ними уже не было ничего, похожего на уютную прогулочную тропинку. Только валежник, мох, седой и мягкий, и заросли папоротника, по которым без топора и мачете не пройти.

— Там лес, — сказал он. — Просто лес. Такой же, как здесь.

— Он как стена, — заметила Алиса. — Будто не пускает. Стоит и смотрит.

— Может, и не пускает, — усмехнулся отец. — Потому мы и плывём. Вода пускает. Она умнее.

Они доели бутерброды. Мужчина собрал крошки в кулак и ссыпал в реку — рыбам, пусть тоже порадуются. Потом достал флягу с водой. Обычной, водопроводной, из дома, из-под крана на кухне. Налил в пластиковые стаканчики. Выпили, запивая бутерброды.

— Аппетитно, — сказала Алиса, облизывая губы.

— Это самые вкусные бутерброды в моей жизни, — ответил отец. И не соврал. Он не помнил, чтобы какая-то еда казалась ему такой желанной и правильной.

Он начал готовить лодку.

Серая ПВХ-шка уже была надута — стояла на берегу, как выброшенный на мель кит, как доисторическое животное. Мужчина обошёл её, проверил клапаны — не травят ли, потрогал пальцем старую заплатку — держала, не отходила. Потом достал из рюкзака два спасательных жилета. Один — взрослый, оранжевый, потёртый, с пятнами от рыбьего жира и костровой сажи. Второй — детский, розовый, почти новый, купленный специально для этого путешествия, с блестящими застёжками.

— Иди сюда, — позвал он дочь.

Алиса подошла. Отец надел на неё жилет — аккуратно, как учили в школе на уроках ОБЖ. Сначала застегнул все клипсы снизу вверх — раз, два, три, — потом потянул за лямки, чтобы сидел плотно, но не давил на плечи, не натирал шею.

— Не жмёт?

— Немножко, — призналась Алиса, повертев головой.

— Потерпишь. В воде он спасёт тебе жизнь. Там будешь рада, что он есть.

— А если мы не упадём?

— Тогда и не узнаешь, — улыбнулся отец. — Но жилет всё равно носи. Это закон.

Алиса вздохнула — по-взрослому, с лёгким трагизмом, с которым принимают неизбежное, — и приняла свою судьбу. Розовый жилет топорщился на ней, как панцирь черепашки-ниндзя, и она была похожа на маленького розового робота. Она гордо выпрямилась, выпятила грудь и направилась к лодке, как идёт матрос на корабль.