Копии бывших

Она листала галерею фотографий, сравнивая ракурсы, пытаясь убедить себя, что это просто совпадение, типаж. Что она не пытается заменить одного мужчину другим, просто купившись на знакомую форму черепа. Но чувство вины никуда не уходило. Ей сорок восемь. У нее взрослая дочь. И она снова бежит по тому же кругу, надеясь найти спасение в объятиях молодого парня, которое напоминает ей о том, кто ее когда-то обманул и предал.

Она выключила свет и легла в кровать, натянув одеяло до подбородка. Завтра нужно забрать зубную щетку из того отеля. Или купить новую. Неважно. Важно то, что завтра придется улыбаться дочери и делать вид, что мир стабилен, а мама — имеет только этот материнский функционал, тем самым создавая однобокий пример для подражания. Хотя на самом деле её мир сейчас состоит из обрывков сообщений, запаха мужского парфюма на чужой подушке и глухой тишины, которую никто не должен нарушать своими вопросами.

Глава 2. Тайна происхождения: почему я не могу показать дочери модель семьи

Идеальная картинка рушится именно тогда, когда ты меньше всего этого ждешь. В моем случае это был не скандал и даже не крик — это был тихий шелест документов на кухонном столе.

Мы жили в этой квартире одинадцать лет. Три больших комнаты, маленькая кухня и коридор, вид из окон на рынок и свои дома с одной стороны, и пятиэтажки с другой. Я помню, как мы выбирали обои для детской (он хотел серое, я — бежевое), как спорили о цвете штор, в итоге купили персиковые, розовые и серые. Здесь моя дочь сделала первый шаг, сказала первое слово «мама», здесь за окном весело летали стрижи, их было хорошо видно и слышно с пятого этажа.

Алеша никогда не говорил, что квартира его, все родственники (включая мою мать, которая дала деньги на обмен) считали, что она общая. А он же оформил так, что обмен своей квартиры произвела его бабушка, а потом тайно великодушно подарила квартиру Алеше. Я верила, что квартира общая. Зачем проверять? Мы же семья. У меня был муж, моя престижная работа программиста и трехкомнатная квартира, где мы жили вдвоем с мужем. Я посчитала, что в таких условиях можно родить, хоть дочь получилась и не от мужа-программиста, а от панк-рок музыканта, хоть и известного, но не стабильного.

В декрете муж приносил зарплату и обеспечивал быт. Я растила ребенка. О том, что она не его биологическая дочь, знала только я, и мог бы знать Михаил Кремнёв. Но в панк-среде воспитывать дочь — для меня было невозможным и не рациональным решением, когда есть все условия, чтоб растить ее в полной благополучной семье.

Позже я подала на алименты не ради денег. Мне нужна была стабильность, ощущение контроля над своей жизнью, которая начала утекать сквозь пальцы, как песок, поскольку Алеша уехал в Москву и не присылал деньги, позволяя однако жить в «его» квартире и оплачивать ему коммуналку, делать ремонт. Я хотела зафиксировать статус-кво, даваемое мне браком. Но я не знала, что тем самым подписываю приговор нашему дому.

— Жанна, мы разводимся, — сказал он спокойно, положив передо мной папку с документами. — Квартира оформлена на меня — я сделал будто моя бабушка взяла деньги твоей матери, присвоила, поменяла свою квартиру, а потом подарила ее мне. Ты и дочь здесь никто.

Это был удар в спину. Не развод, нет. Развод — это цивилизованный процесс, не желаешь нас обеспечивать — смойся с глаз и не появляйся. Выселение — это война. За один день мы превратились из семьи в оккупантов. Моя маленькая девочка смотрела, как я с подругами и их мужьями выносим вещи, и её игрушки, а я стояла посреди пустой гостиной, сжимая в руке постановление об алиментах, которое было правильным решением.

Так мы (я, дочь и моя мать) оказались втроем сначала в трехкомнатной квартире моей матери, а потом накопили денег, и купили трехкомнатную квартиру в Санкт-Петербурге. Так закончилась старая жизнь, построенная на лжи во спасение.

Моя дочь не знает, что я пишу книги о любви. Тонкие психологические романы, где героини страдают красиво и возвышенно. Но она не знает главного: кто является прототипом этих историй.

Настоящий отец моей дочери, Михаил Кремнёв, так и остался фигурой умолчания. Человек, чье имя нельзя произносить вслух при ребенке. Если бы она узнала правду… Нет, я даже думать об этом боюсь. Мир ребенка и подростка хрупок. Узнать, что твой официальный папа — чужой человек, а настоящий — какой-то мимолетный призрак из маминой молодости, и при этом известный человек, это факт — способный сломать психику навсегда.

Поэтому я живу двойной жизнью. Днем я — то преподаватель вуза, то менеджер среднего звена. Я обсуждаю с дочерью планы, общаюсь с ней. Но при этом я постоянно превращаюсь в конспиратора.

Телефон и компьютер живет отдельной жизнью под паролями и кодовыми именами («Джейме», «Лис» — какая разница, лишь бы не настоящее).

Мне сорок восемь. Мне нужен отдых, моим нервам — покой. Но моему сердцу нужно подтверждение, что я еще жива. Что я желанна. Что я не просто приложение к холодильнику, унитазу и школьному дневнику.

Каждый раз, оказываясь на свидании, я чувствую себя скрывающимся шпионом. Я оставляю дочь, чтобы окунуться в водоворот страсти, который может закончиться ничем, разбитым сердцем или очередным разочарованием, но чаще эйфорией. Я знаю, что поступаю эгоистично. Но альтернатива — стать тенью, женщиной без возраста и желаний, чей единственный смысл существования — варить борщи и гладить рубашки.

Я не могу показать ей модель здоровой полноценной семьи, потому что сама являюсь ходячим примером того, как всё может ни с того, ни с сего внезапно пойти наперекосяк. Бывшая жена, вечная любовница, мать, скрывающая свои увлечения. Как объяснить ребенку, что любовь — это не всегда уютное гнездо, а иногда гостиничный номер и азарт и пустота, а после чувство вины, разъедающее изнутри, что не дала дочери паттерн счастливой семьи?

Я выключаю свет в прихожей, прислушиваясь звукам в комнате дочери, их не слышно. Она сидит дома постоянно, погруженная в компьютер в наушниках. Ее словно нет в этом мире. Она погружена в свой мир. В который мне тоже нет доступа. Сидит тихо дома одна. Разве это не хорошо? Разве это не создает лишних проблем? Завтра я снова буду улыбаться. Но я помню, как в детстве она спрашивала: «Мама, почему ты плачешь?». А у меня не было и нет ответа, который не разрушил бы её мир окончательно.

Глава 3. Крах института брака: анатомия финансового предательства

Разбор отношений с бывшим мужем — это не просто хроника скандалов или измен. Для меня точкой невозврата стало то, что я называю «анатомией предательства». Брак рухнул не из-за отсутствия любви (она была, пусть и трансформировавшаяся) и даже не из-за банальной неверности (тоже была, но это не имеет значения). Он рухнул из-за тотального обесценивания семейных уз и любви через заранее запланированное, и до конца реализованное юридически чистое предательство. Он мог на любом этапе отказаться от этого — задумка, реализация, передумать и раскаяться после оформления. Но нет. Он предавал меня осознанно.

Алексей всегда был человеком прагматичным, но я списывала его прижимистость на воспитание и привычки. Мы жили в трехкомнатной квартире, которая казалась нашим общим домом. Я верила ему безоговорочно, когда он говорил, что это наш общий дом. Я вкладывала душу в этот дом, растила дочь, создавала уют. А потом случился юридический крах, ставший зеркальным отражением нашего личного краха.

Я подала на алименты. Это было мое решение, попытка заявить о своих правах, почувствовать почву под ногами спустя несколько лет после развода. Сумма была фиксированной, стандартной процедурой. И Алексей стал платить. Молча. Регулярно. Бухгалтерия переводила деньги на содержание моего ребенка, которого он считал своей биологической дочерью. Он нес эту финансовую ответственность годами, будучи уверенным в своем отцовстве.

Ирония судьбы заключалась в том, что именно эти алименты стали юридическим крючком, за который нас выкинули из дома. Когда правда вскрылась (или когда он решил ею воспользоваться), он нанес удар там, где я меньше всего ожидала. Документы на квартиру оказались оформлены на него еще до нашего с ним переезда в эту квартиру. Юридически я изначально была никем. Посторонним человеком, которому милостиво разрешали жить под чужой крышей. Выселение было быстрым и унизительным. Нас с дочерью выставили вон, словно мы были арендаторами, просрочившими платеж.

Это было финансовое предательство и подлость высшего порядка. Не просто кража денег из кошелька, а лишение фундамента существования. Пока я думала, что мы строим семью, он строил крепость вокруг своего капитала, куда мне вход был заказан навсегда.

Ощущение собственной беспомощности накрыло меня лавиной. Если мужчина, с которым ты делишь еду и кров столько лет, способен так хладнокровно просчитать твою уязвимость и обманом использовать закон против тебя — значит ли это, что ты сама виновата? Что ты настолько бесправна, что тебя можно стереть из жизни одним росчерком пера?

Именно этот момент стал отправной точкой моего одиночества. Я осталась одна с ребенком. Но самое страшное — я осталась с сожалениями, что не смогла показать дочери хорошую модель семьи. Может это и лучше, чем показывать плохую семью?

Как объяснить ребенку, почему папа ушел? Сказать правду про настоящего отца, алименты и обман с квартирой? Нет. Это разрушит её мир. Как объяснить, почему мама теперь живет иначе, почему в доме нет мужчины, который бы подавал пример поведения? Я стала единственным близким взрослым в поле зрения дочери. И этот взрослый — женщина, пережившая сокрушительный удар по жизни.

Моя личная жизнь превратилась в шпионский триллер. Настоящий отец моей дочери, Михаил Кремнёв, существовал где-то в телевизоре и радио, на периферии реальности, имя которого не стоило как то выделять среди других известных музыкантов и артистов. Любые мои попытки построить новые отношения должны быть скрыты от глаз дочери. Она не должна видеть череду мужчин, сменяющих друг друга в сердце матери. Она не должна знать, что её мать ищет приключения, восторги и подтверждения своей женской привлекательности, потому что бывший муж разочаровал ее.

Институт брака для меня умер в тот день, когда я поняла: семья — это хрупкая конструкция, которую может разрушить один документ. Одиночество стало моим защитным коконом. Я научилась носить маски. С одной стороны я — успешный менеджер/преподаватель, забавная и любящая мать. С другой стороны я — женщина, ищущая страсть и восхищение в объятиях парней вроде Джейме, чтобы доказать самой себе: «я желанна», «я живая».

Но эта двойственность разъедает изнутри. Я не могу дать дочери главного — примера здоровых партнерских отношений, построенных на доверии и уважении к собственности и личности другого человека. Мой опыт учит обратному: будь настороже, прячь свои чувства, скрывай прошлое, потому что любой близкий человек может оказаться предателем, готовым вышвырнуть тебя на улицу ради сохранения своих активов.

Так крах финансовой стабильности обернулся полным крахом моей веры в институт брака и ощущением вечной вины перед дочерью за то, что я не смогла сохранить для неё ту картинку счастья, которую требует общество и рисует реклама.

Глава 4. Дима и Стас: два полюса одной душИ

Если моя жизнь с бывшим мужем — это анатомия предательства, то мои отношения с двумя другими парнями — это карта моей собственной души. На ней отмечены две крайние точки притяжения, между которыми я болтаюсь всю сознательную жизнь, словно маятник. Два парня, которые определили мой вкус на любовь навсегда: Дима и Стас.

Димочка: точка устойчивого равновесия. С Димой всё было просто до гениальности. И в этом заключалась его главная магия. Когда мне был тридцать один год, а ему восемнадцать, мы встретились, танцуя в баре, как два оголенных провода. Между нами проскочила искра такой силы, что она не погасла даже спустя годы разлуки.

Дима — это фундамент. Это тот самый нравственный закон внутри меня, о котором писал Кант. Сейчас он ушел на раннюю северную пенсию, как майор полиции. Он похож на Дженсен Эклза: красивый, надежный, спокойный, уверенный. С ним никогда не нужно было играть роли. Я могла быть собой — забавной, смешной, простой, естественной. Он принимал это без условий. Его принятие было абсолютным, почти изумляющим своей глубиной.

Мы были любовниками и друзьями одновременно. Мы могли месяцами не видеться, но стоило нам пересечься, как становилось ясно: ничего не изменилось. Он — моя опора и надежда, что все будет хорошо, человек-сердце. Ему я пишу километры текста, скидываю видео с котами, смешным пуделем Грушой из тик тока и вываливаю весь поток сознания, зная, что он либо прочитает (если захочет), либо просто примет этот информационный шум как данность. В мире, где все остальные пытаются меня переделать или использовать, Диман остается константой. «Я буду любить тебя всегда» для него не пустые мои слова, а сухой факт биографии.

Стас: неустойчивое равновесие качелей. А потом внезапно появляется и исчезает Стас. Если Дима — это земля под ногами, то Стас — американские горки. Мой «май бест ловер», мой неистовый фейерверк, который длится ровно тридцать секунд, если верить моим впечатлениям, а потом пропадет навеки.