Антропология времени

Это наблюдение имеет колоссальное значение. Оно показывает, что человек в действительности очень редко живёт целиком в настоящем. Гораздо чаще он живёт то в прошлом, то в будущем. Он вспоминает, переигрывает, оправдывает, возвращается. Или, напротив, забегает вперёд, ждёт, боится, надеется, строит возможное. И потому здесь напрашивается прямой вопрос к читателю: а сколько вообще жизни вы проживаете в настоящем? Не в абстрактном смысле, а реально — сколько вашего внимания действительно находится в текущем моменте, а сколько уходит то назад, то вперёд?

Это видно даже в самых обыденных и при этом предельно показательных ситуациях. Человек ведёт автомобиль на большой скорости, где требуется очень точное взаимодействие с текущим пространством, потому что ошибка может стоить слишком дорого. Но даже там он умудряется одновременно жить не здесь: вспоминать разговор, пережёвывать вчерашнее, воображать завтрашнее, бояться будущего, вести внутренний диалог. Его тело находится в одном месте, действие происходит в настоящем, а внимание всё время норовит ускользнуть в другое внутреннее время. Это одна из самых поразительных черт человека: он способен действовать в текущем пространстве и одновременно жить не в нём.

И здесь важно сделать ещё одно уточнение. Когда человек уходит вниманием в прошлое или будущее, он переживает это не только как абстрактную эмоцию. Он переживает это пространственно. Он как будто снова оказывается там: в той комнате, в том разговоре, в той сцене, в том ещё не наступившем событии, к которому внутренне уже прибыл. Иначе говоря, внутреннее время почти всегда несёт с собой и внутреннее пространство. Человек не просто «думает о прошлом» или «думает о будущем»; он внутренне обитает в определённой конфигурации мира, которая принадлежит уже не текущему внешнему моменту, а другому внутреннему времени.

Это означает, что человек устроен как существо поплавковое, колеблющееся между временами. Он очень часто находится не здесь и не сейчас, а где-то между уже прожитым и ещё не наступившим. В настоящем он собирается по-настоящему чаще всего тогда, когда нужно выживать, когда требуется немедленное действие, когда пространство предъявляет безотлагательное требование к его вниманию. Тогда он возвращается. Тогда он становится целым. Во всех прочих случаях он с удивительной лёгкостью ускользает из настоящего — в память, в грёзу, в ожидание, в проект, в страх, во внутренний разговор.

Следовательно, память и ожидание — не просто добавки к «настоящему». Они являются реальными модусами проживания внутреннего времени. Человек способен жить в прошлом, жить в будущем, возвращаться, забегать вперёд, снова входить в уже прожитое и заново собирать его. И если он делает это в полном напряжении внимания, то речь идёт не о слабой фантазии и не о пустом мечтании, а о реальном внутреннем акте. Именно поэтому пережитое может изменять человека заново, даже если событие давно завершилось внешне. Именно поэтому ожидание может формировать человека ещё до того, как внешне что-либо произошло.

Отсюда следует ещё более серьёзный вывод. Если человек может возвращаться вниманием в прошлое и входить вниманием в будущее, значит, внутреннее время не сводится к линейной внешней последовательности. Оно способно пересобирать жизнь. В памяти человек может заново встроить событие в свою судьбу, иначе прочесть его, иначе собрать самого себя. В ожидании он может заранее формировать направление жизни, собирая себя под ещё не наступившее. Уже здесь важно увидеть главное: как только вводится напряжение внимания, сразу становится видно, что внутреннее время человека — это не только «текущий момент», а подвижное поле, внутри которого прошлое, настоящее и будущее переживаются как реальные зоны жизни личности.

Но для точности здесь необходимо ввести ещё один ключевой элемент: мостиком между внешним временем и внутренним временем является человеческое тело. Именно тело связывает календарный, природный и ритмический ход внешнего мира с тем, как этот ход переживается изнутри. Пока тело включено в смену дня и ночи, в усталость и бодрствование, в свет, темноту, температуру, движение, ритмы сна и пробуждения, оно непрерывно переводит внешний ход времени во внутренний режим жизни. Поэтому нельзя говорить о времени человека, если из разговора выпадает тело.

Это особенно хорошо видно в ситуациях, где тело теряет обычную синхронизацию с внешним временем. Когда человек надолго выключается из привычных световых, суточных и социальных ориентиров, оказывается в изоляции, в темноте, в однообразной среде, без различения дня и ночи, у него начинает ломаться чувство часов и длительности. Внешнее время продолжает идти, но тело перестаёт получать привычные сигналы, которыми оно было увязано с этим временем. Тогда внутренняя временная организация начинает перестраиваться. Человек может ошибаться в длительности, терять чувство суток, жить в ином ритме сна, бодрствования, внимания и усталости. Это означает, что внутреннее время нельзя свести только к рассудку. У него есть и телесное измерение.

Именно здесь обнаруживается ещё одно важное различие: внутреннее время неоднородно. Существует время рассудка — то самое, которое выстраивает хронологию, причинно-следственные цепочки, планы, ожидания, воспоминания, narrative-сборку. Но существует и телесное время — ритмы усталости, бодрости, напряжения, восстановления, голода, сна, боли, возбуждения, затухания, циркадной и доциркадной организации жизни. Эти два слоя связаны, но не совпадают. Рассудок может уноситься в прошлое или будущее, а тело при этом оставаться в своём непосредственном режиме. И наоборот: тело может жить в изменённом ритме, ломая привычное чувство часов, даже когда рассудок пытается сохранить внешнюю схему времени.

Следовательно, уже на уровне Августина, даже если он сам не формулирует это в современном языке, открывается пространство для очень важного различения: между внешним временем мира, внутренним временем внимания и памяти и телесным временем как посредником между ними. Это различение понадобится книге дальше. Потому что без него невозможно понять ни травму, ни экстремальное растяжение мгновения, ни практики пересборки времени, ни вообще тот факт, что человек живёт во времени не как чистый дух и не как чистый механизм, а как телесно-сознательное существо.

В этом повороте время впервые становится не только тем, что можно соотнести с движением вещей, но и тем, что конституирует сам опыт субъекта. Человек оказывается существом, которое живёт в растяжении между памятью, вниманием и ожиданием. Он не просто находится в моменте. Он всегда уже несёт за собой прошлое и направлен вперёд. Иными словами, время в августиновском смысле — не внешний фон человеческой жизни, а форма её внутреннего удержания.

Именно здесь открывается различение, принципиальное для этой книги. Аристотелевская линия даёт мощный язык внешней упорядоченности времени. Августиновская линия — язык внутреннего переживания времени. Одна без другой неполна. Если взять только Аристотеля, человек рискует потерять внутреннее время и остаться лишь при описании порядка изменений. Если взять только Августина и забыть об объективирующей силе античной мысли, можно впасть в путаницу, где время станет лишь неопределённым внутренним чувством. Но вместе эти две линии позволяют впервые увидеть масштаб проблемы: время одновременно связано и с изменением мира, и с внутренней структурой личности.

Для современного человека именно этот двойной взгляд особенно важен. Он унаследовал от науки и здравого смысла прежде всего аристотелевско-объективирующую линию, хотя и в переработанном позднем виде. Он привык думать, что время — это то, что можно мерить, считать, делить и сверять. Но он почти утратил августиновскую чувствительность к внутреннему времени как к растяжённости жизни. Отсюда и возникает странный разрыв. Человек отлично умеет обращаться с календарём, но плохо понимает собственную длительность. Он знает, когда наступит срок, но не знает, как живёт в ожидании. Он может помнить даты, но не умеет различать работу памяти как внутреннего носителя времени. Он почти забыл, что прошлое, настоящее и будущее — это не только секции календаря, но и формы внутреннего существования.

Поэтому для данной книги переход от Аристотеля к Августину — не историческая справка и не обязательный поклон традиции. Это фундаментальное движение мысли. Нужно сначала увидеть силу внешней модели времени, чтобы понять, почему она была столь убедительна и почему из неё вырастет вся мощь науки. Но затем необходимо зафиксировать место, где этой модели уже недостаточно: место живого субъекта, памяти, ожидания, внимания и внутренней биографии. Августин важен здесь именно потому, что он впервые делает это место философски видимым.

Отсюда следует и основной вывод этой главы. Антропология времени невозможна без августиновского поворота внутрь, но и этот поворот не отменяет необходимости внешнего языка времени, который дала античная мысль. Время нельзя свести ни к движению вещей, ни к одному лишь внутреннему чувству. Оно требует двойного рассмотрения. Однако если книга хочет говорить о времени как о проблеме личности, ей неизбежно придётся опереться именно на тот узел, где время оказалось связано с внутренней жизнью человека. И этот узел в европейской истории был обозначен с особой силой именно Августином.

После него вопрос о времени не исчезнет. Но он будет двигаться уже по другим руслам: через историю, через теологию, через становление науки, через механику, через физику, через психологию, через феноменологию. В одних эпохах будет усиливаться внешний язык времени, в других — возвращаться внутренний. Для нас сейчас важно одно: время уже однажды было понято как внутренняя проблема человеческого существования. Значит, современная слепота к внутреннему времени — не норма и не неизбежность. Это исторически сложившееся смещение, которое можно и нужно рассмотреть заново.

Глава 3. Короткая историческая линия после Августина

После Августина вопрос о времени не исчез, но его судьба стала гораздо сложнее. Время не перестало быть философской и духовной проблемой, однако постепенно всё чаще переходило в другие языки. Его стали мыслить через историю мира, через порядок творения, через космос, через механику, через математику, через причинность, через закономерность движения тел. В результате то, что Августин однажды высветил как внутреннюю растяжённость человеческой жизни, всё чаще оказывалось не в центре, а на периферии. Не потому, что внутреннее время перестало существовать, а потому, что культура и мысль всё сильнее ориентировались на построение внешней картины порядка.

Это смещение не было случайным. История европейского мышления в значительной степени двигалась к тому, чтобы сделать мир всё более описуемым, счётным, предсказуемым и управляемым. Для этого требовался язык внешнего времени. Такой язык позволял связывать причины и следствия, описывать движение, измерять длительности, выстраивать исторические линии, рассчитывать процессы, строить общие картины миропорядка. В этом движении время становилось не столько тайной внутренней жизни, сколько рамкой, в которой можно располагать события, сущности и изменения.

Средневековый мир ещё долго сохранял напряжение между историей спасения, духовной драмой человека и устройством космоса. Время здесь оставалось связанным не только с внешним порядком, но и с большой религиозной перспективой — с началом мира, его направленностью, ожиданием конца, судом, вечностью. Однако даже в этой перспективе время всё чаще осмыслялось как великая история мира и человека, а не только как внутренняя растяжённость личности.

Дальнейшее усиление внешнего времени особенно ясно становится заметным по мере развития науки раннего Нового времени. Мир всё больше понимается как объект наблюдения, измерения и расчёта. Возникает потребность в едином, надёжном, стандартизируемом времени, которое не зависит от капризов внутреннего переживания. Для механики, астрономии, техники, расчёта движения, координации процессов требуется не внутреннее время души, а внешняя временная рамка, одинаковая для всех тел и процессов. Так постепенно складывается та мощная традиция, которая позднее достигнет своей классической ясности в ньютоновской картине мира.

Именно здесь происходит принципиально важный для нашей темы сдвиг. Время становится всё более объективируемым. Оно мыслится как то, что можно измерить вне человеческой внутренней жизни. Оно как будто всё меньше нуждается в личности. Ему не требуется память, чтобы быть прошлым, внимание, чтобы быть настоящим, ожидание, чтобы быть будущим. Оно получает собственную автономию в описании мира. Это колоссальный интеллектуальный шаг. Но вместе с ним растёт и цена. Чем увереннее время описывается как внешняя структура мира, тем менее заметным становится то, что человек вообще переживает время изнутри.

Постепенно возникает очень странная культурная ситуация. С одной стороны, европейская мысль и наука делают гигантские успехи именно потому, что учатся обращаться с внешним временем всё более строго. С другой стороны, сам человек начинает забывать, что его собственная жизнь не исчерпывается этим внешним временем. Он всё чаще живёт так, будто время — это прежде всего то, что можно считать и делить, а не то, чем он внутренне живёт. Его внутреннее время не исчезает, но отступает в тень. О нём говорят уже не как о центре философии, а как о чём-то вторичном: психологическом, субъективном, частном, менее серьёзном по сравнению с большой картиной объективного мира.

Эта тень и есть один из решающих результатов всей дальнейшей истории вопроса. Августиновский поворот не был отменён. Его никто не сделал ложным. Но культурная энергия Нового времени пошла в другую сторону. Она пошла туда, где время можно стандартизировать, обобщить, приложить ко всем вещам сразу, встроить в математический язык, превратить в универсальную рамку описания. На этом пути возникает колоссальная сила — сила науки, техники, управления, координации, исторического сознания. Но на том же пути возникает и почти неизбежная антропологическая слепота: человек начинает считать, что время есть прежде всего то, что можно показать на циферблате.

Именно поэтому современность наследует уже сильно внешнюю модель времени. Даже когда человек не знает имён философов и физиков, его бытовое чувство времени обычно устроено так, как если бы время было единым внешним потоком, в который он просто помещён. Он живёт в дисциплине графиков, сроков, возрастных этапов, производительности, биографических достижений и потерь. Он мыслит время как ресурс, который можно использовать, терять, планировать и экономить. При всей практической полезности такого подхода в нём почти незаметно исчезает живой вопрос: как вообще время дано человеку как внутренний опыт.

Отсюда рождается современная слепота ко времени. Она устроена парадоксально. Никогда ещё человек не мерил время так точно. Никогда ещё он не был так окружён устройствами, которые фиксируют, распределяют и напоминают ему о времени. Никогда ещё он не был так подчинён ритмам, расписаниям, регламентам и внешней координации. Но именно поэтому он почти перестал спрашивать, как устроено его внутреннее время, как работает память, как схлопывается биография, как меняется длительность в страхе, любви, тревоге, ожидании, травме, вдохновении, безупречности. Чем точнее стала внешняя власть времени, тем более неразработанным оказалось время внутреннее.

В этом смысле современный человек является наследником огромной победы и одновременно огромной потери. Победа состоит в том, что он получил чрезвычайно мощный язык внешнего времени. Потеря состоит в том, что этот язык постепенно заслонил собой все прочие. Человек стал жить так, будто измеряемое время и есть всё время целиком. А когда внутреннее время всё же даёт о себе знать — через скуку, затянутость ожидания, внезапную плотность мгновения, потерю биографической связности, травматический разрыв, возвращение прошлого, отчаяние от пустоты, страх неуспевания, — он часто не имеет языка, чтобы по-настоящему это осмыслить.