Свет сквозь щели

– Тебе не хуже?

– Вроде нет.

– Сейчас укол сделаю. Потерпи минуту.

– А у меня есть варианты? – он прикрывает глаза. – Только... не оставляй. Пожалуйста.

– Я никуда не уйду.

Он кивает.

– Давай.

Она делает укол.

– Всё. Больно было?

– Ну как тебе сказать? Шершень больнее кусается. Да нет, нормально.

– Ты как, как дышишь?

– Да ничего.

– Жало достал?

– Ага.

– Сейчас лёд принесу. Что ж я туплю, время теряю.

Льда не было, а вот аптечных охлаждающих пакетиков было много. Всё-таки не зря собралась.

– Блин, я их разбивать не умею. Точнее, сил не хватает. А нет... Разбила. Надо со всей дури только.

– Видишь, можешь же, – улыбается он.

– На, держи, прикладывай.

– Ага.

Он берёт пакетик и пытается приложить к запястью. Получается неловко, пальцы непострадавшей руки дрожат и скользят, он морщится от прикосновения холода к горячей и отёкшей коже. Она видит это:

– Дай я сама.

Она забирает пакетик и сама прижимает его к его запястью.

«Какая же у него горячая кожа здесь, – думает она. – Я даже коснуться не успела».

Он снова морщится, уже сильнее. Она видит, что он сжимает губы. Понятно, что от холода боль острее ощущается.

– Подожди, – она старается говорить тише и спокойнее. – Потерпи. Надо.

Он кивает и не сопротивляется. Кожа быстро привыкает к холоду.

– Ну вот уже терпимее, – говорит она. – Держи таблетку, чтобы боль снять. Я даже боюсь представить, каково это.

Она идёт на кухню. Трогает чайник с водой – вода ещё горячая, не успела остыть. А обычной питьевой воды не осталось, слишком мало взяли с собой, не до неё было...

«Всё, как всегда, “вовремя”», – думает она и открывает кран. Наполняет стакан и возвращается к нему.

– Спасибо, – кивает он, забирая стакан. Несколько секунд смотрит на неё, и их взгляды встречаются. Он опускает глаза, ещё раз кивает и повторяет, но уже намного тише: – Спасибо.

Она садится рядом. Лицо безучастное. Смотрит на его руку, трогает её. Отёк нарастает. Кожа горячая. Но дышит ровно.

– Тебе не хуже? Может, скорую?

– Да нет, норм.

– Просто так воду пей. Я ещё принесу.

Она сидит рядом. Держит его руку. Не для проверки, не для контроля. Просто держит.

– Ты молодец!

Он молчит и слегка улыбается одним уголком губ. Одним движением пожимает плечами.

– Не факт, что всё получилось, – начинает он после паузы. – Завтра проверить надо. И гнездо это к чёрту выбросить. Или они сами о себе дадут знать. Но... всё же надеюсь, что нет.

– Я с тобой пойду.

– Ты же боишься их как не знаю чего.

– Ты тоже, и что?

– Ну сейчас уже не так должно быть опасно. Мала вероятность, что кто-то ещё есть.

– Ты молодец! Что просто... остался.

Он не отвечает. Просто слегка сжимает её пальцы. Рука шевелится, отёк перестаёт увеличиваться. Боль пульсирует, но уже чуть тише. Он смотрит на неё:

– Спасибо, – тихо говорит он.

– Да ладно, – говорит она. Её голос тоже тихий. Но уже не безжизненный. Какие-то новые нотки в нём всё же есть. Потом продолжает:

– Ты бы в такой ситуации сделал бы то же самое.

– В какой? – нахмурившись, не сразу спрашивает он.

– Ну если бы я была укушена. И аллергия развивалась.

Он вздрагивает и быстро качает головой. Пальцы по-прежнему продолжают сжимать её руку. На секунду он сжал их сильнее.

– Ну не знаю, – шепчет. – Наверное.

– Не наверное. Ты уже однажды и Сашу спас. Год назад примерно, когда я на маникюр ходила, а его оса укусила. Ты не растерялся. Хотя, конечно, хорошо, что я заставила тебя матчасть выучить, хоть ты и не хотел. Тебя даже врач потом похвалил.

– Ну там было почти безвыходно. Скорую-то я вызвал, но до неё что-то делать было надо. Я б сам себе потом бы не простил и тебе бы в глаза не смог смотреть.

– А если б моя жизнь под угрозой была, это было бы «выходно», – улыбаясь, произносит она и замолкает. Смотрит на его руку и на пакетик со льдом, в котором уже образовалось приличное количество воды. Потом переводит взгляд в сторону, и он останавливается на невыброшенном шприце, лежащем на столе. Поджимает губы, хмурится и, вздыхая, произносит:

– Кстати, мне завтра-послезавтра это тоже предстоит.

– В смысле? – теперь уже хмурится он, пытаясь найти пространство для юмора. – Ты пчелолечение пробовать собралась? Или умирать?

– Ага, а ещё я дура, – усмехается она и, заметив, что он отвёл глаза, продолжает: – У Алёны на приёме была. Курс инъекций назначила. На две недели.

– Ты делала уже раньше?

– Да. Сама, всегда сама.

– А теперь?

Она не отвечает сразу, только снова в сторону отводит взгляд. Молчат оба. Он тоже смотрит на шприц. Потом на неё. Потом на её руку в своей руке. В голове – картинка: она одна, в руках шприц с открытой иглой и капелькой лекарства на острие, и её нерешительность и страх. В реальности он этого не видел никогда, но предполагал, что так и было.

А она вспоминает, как стояла перед зеркалом со шприцем в пальцах и мыслью в голове: «Просто сделай. Давай уже». Как в первый раз боялась воткнуть иглу слишком глубоко или вовсе сломать её. Как боялась выронить шприц с лекарством. Как боялась предстоящей боли от его введения. И как каждый раз думала: «Когда же я уже перестану бояться?». А потом... Просто брала и колола. И пусть так. Зато никто не видел её слабой и уязвимой.

– Теперь, – говорит она тише и, на мгновение задумавшись, продолжает: – Не знаю. Вероятно, тоже.

Они продолжают сидеть и молчать. Где-то в доме во сне Саша что-то бормочет. Не хватало только, чтобы он проснулся сейчас. Хоть бы обошлось.

Она смотрит на укус. А всё-таки он, правда, молодец – пошёл туда, хоть и боялся сам. И с Сашей год назад не растерялся. Стройный, почти подросток, с тонкими запястьями и вечно растрепанными волосами. Не просто ж так паспорт спросили, когда пиво покупал. Хоть ему и тридцать три, выглядит молодо. А внутри столько силы. Всё-таки это лучше, чем даже самые лучшие слова без действий.

«А я к нему лезу с его грубостью, хамством, без конца к нему с этими дурацкими намёками пристаю, – думает она. Дыхание учащается, в щеках становится жарче, взгляд опускается вместе с головой. – Как же хочется сказать “извини”. Как это сказать и не расплакаться? За то, что не верила и не видела. За то, что считала его толстокожим хамом. А он просто пытался выдержать. За эти измерения, будь они неладны. А вдруг он просто отвернётся? А вдруг просто скажет: “Да ладно, забей”?»

Она молчит и просто смотрит в пол. Он видит, что она что-то хочет, но не может. Пальцы дрожат, колени сжимает. Плечи напряжены, как будто ждут удара. Он понимает, что она ждёт, чтобы он сказал первый.

«Блин, как же это всё невовремя. Что мне делать?» – думает он, открывая рот, чтобы начать говорить, но тут же закрывая его. Слова как будто застревают. Или голос выключается. В голове всплывают слова его матери: «Ты такой же агрессивный, как и твой отец!» – жестокие и обличающие.

«А отец был агрессивный... Был ли? Или так защищался этим? Или хотел что-то этим доказать или получить? Зачем я об этом думаю сейчас?»

Он закрывает глаза. Вздыхает и сглатывает. Дышать становится труднее, но это не аллергия.

«Зря я назвал её дурой. Вообще не слежу за словами. Да и не только за ними. И с претензиями по поводу секса к ней зря. Понятно, что она устаёт и не до этого. Хотя, действительно, когда в последний раз было нормально? Полгода назад? Год? Не в спешке, не между делом? Не когда один уснёт, а другой думает, будить ли или нет? Да и понятно, кто уснёт, а кто думает. Когда мы в последний раз... просто были? Понятно, что ей нелегко. Мы оба устали. Но что я ещё могу сделать? Если бы она ещё что-то понимала…»

– Никит? – тихо и неуверенно произносит она.

– Мм? – вздрагивает он и поднимает глаза.

Их взгляды встречаются. Несколько секунд молчат оба. Она вздыхает, он видит, как тяжело поднимаются её ключицы. Потом она спрашивает просто и буднично:

– Ты... нормально себя чувствуешь?

Он молчит и продолжает на неё смотреть. Она опускает глаза.

«Понятно, что это не про укус, – думает он. – Она же видит, что со мной всё более-менее. Вопрос ради вопроса».

– Да вроде... ничего, – отвечает он. – Болит, конечно. Но было бы странно, если б иначе было.

Она медленно кивает.

«Ну вот, я тоже... ответил ради ответа. Но надо не ради. Блин, если б я умел это говорить. Одна мысль произнести это слово сжимает глотку так, что не сказать и не вздохнуть. И все слова забываются. Но надо как-то сказать... Я хочу и не могу... Но в то же время... я же обещал... В шутку, что ли, перевести? Да ну, бред…»

Она ещё раз кивает. Снова их взгляды встречаются. Она пытается улыбнуться короткой, едва заметной улыбкой, даже не улыбкой, а мимикой. Снова отводит глаза и, кажется, готовится перевести тему. Так обычно бывает. Но в этот раз он не даёт.

– Жень, – с трудом начинает он, плохо подбирая слова и в то же время стараясь сказать это побыстрее. – Я не про руку... Просто... Короче, извини... За дуру. За то, что наорал. Днём нахамил. Я просто... устал... И испугался. В общем... прости.

Она выдыхает и с выдохом даёт выход слезам. Крупным и тихим, без всхлипов. Наконец становится чуть легче. Он и сейчас не отвернулся. Снова сделал всё за неё.

«Блин, может, я зря затеял этот разговор, – думает он. – Она хотя бы не плакала. А тут снова ковырнул больное».

– Жень, ну не плачь... Пожалуйста...

Она быстро качает головой, а слёзы продолжают течь по щекам.

– Никит, я не из-за этого, – быстро говорит она.

– Что тогда?

– Я... – начинает она, обеими ладонями смахивая слёзы. – На самом деле я хочу сказать то же самое. Я не замечаю тебя, а должна. Хочу от тебя какой-то особой заботы, поддержки, нежных слов. Постоянно что-то жду. – Она замолкает, снова стирает слёзы, сглатывает. – А ты не говоришь, но делаешь... А я... Прости... Как бы мы сегодня справились, если бы не ты. Да, и прости, что я без конца про эти... половые органы говорю, что ты меряешься ими.

Он смеётся и тоже выдыхает:

– Дурочка...

Но без злобы. А с каким-то облегчением, с чем-то новым. Хотя в голову ему пришло другое слово. Но тоже без злобы. И кажется, сейчас Саша во сне повторил именно его.

– Слышал? – улыбается она.

– Слышал, – отвечает он.

«Овца». То самое слово, которое Саша со злостью произнёс днём. А сейчас – во сне, и без неё.

Он тянется к ней. Не обнимает. Просто кладёт руку ей на колено, словно проверяя, можно ли. Она не отстраняется, накрывает его руку своей ладонью. Теперь две руки. На одной – укус, отёк, боль. На другой – дрожь, усталость и слёзы. И между ними молчание, в котором «мы ещё здесь».

– Да, Жень... – он чуть отстраняется и проводит ладонью по лицу. – На чердаке есть кое-что любопытное. Я обратил внимание, когда ещё первый раз там был.

– Что там ещё? Змеи?

– Да нет. Пока не так мрачно. Не знаю. То ли коробка, то ли сундук. Разглядывать не мог, сама понимаешь, что я там делал. Но почему-то мне кажется, надо посмотреть. А вдруг клад. Шучу, конечно. Посмотрим завтра?

– Не знаю даже. Зачем нам это?

– Ну интересно же.

– Да уж, первые сорок лет детства мужчины – самые трудные. А тебе и до сорока ещё ого-го.

– Ну пусть так это называется, но надо посмотреть всё равно, – говорит он, широко зевая и пытаясь побороть сон. – Давай, наверное, спать, меня от укола в сон клонит неимоверно.

– Ага, а сам философствует при этом. Ещё меня ругает за это.

Он пытается встать, но не особо получается. Слишком уставший. Рука всё ещё горит.

– Подожди, – говорит она. – Тебе нельзя просто так лечь и заснуть. Давай ещё посидим.

– Да ладно, – отвечает он. – Острой реакции же нет. Вряд ли уже теперь появится. Ну и не умру я от одного шершня.

– Кто тебя знает? Ты не можешь объективно оценивать ситуацию. Сядь.

– Жень...

– Сядь.

Он садится. Не сопротивляется. Даже удивительно.

Она меняет пакетик на новый. Снова холод, снова неприятно, но он не отстраняется. Даже не морщится. Только закрывает глаза.

– Спасибо, – шепчет он.

Она не отвечает. Просто касается его, как бы проверяя: «Ты здесь. Я здесь. Мы всё ещё – мы».

Минут через пятнадцать он засыпает. Она продолжает сидеть рядом. Прислушивается. В соседней комнате ворочается Саша. Потом тихо говорит:

– Мама... овца...

– Да, сынок, – улыбается она.

– Папа... овца...

– Ну ладно, так тоже можно, – уже смеётся она.

Она снова плачет. Тихо. Не пытаясь сдерживаться. Теперь она отчётливо понимает, почему когда-то в той книге было написано: «Хорошо, когда женщина плачет. Ей нужно плакать. Плохо, когда у женщины нет слёз». Теперь она знает. Всё так. И пусть так и будет.

Глава 5. Что-то для нас. Если нет – станет нашим

Утро. Он сидит за ноутбуком и напряжённо смотрит на экран и что-то печатает. Иногда потирает виски. Лоб горячее обычного. Отёк остаётся – куда ему деться за ночь. Рука, хоть и не как вчера, но продолжает болеть, особенно если касаться укуса. Но он молчит. Надо сделать задание.

Саша в песочнице рисует палочкой на песке. Хаотично, ничего осмысленного, ни кругов, ни линий, больше какие-то спирали. Ну ладно, ему так комфортно. Она готовит завтрак.

– Ты йогурт или яичницу будешь? – спрашивает она.

– Не знаю, – хмурится он и пожимает плечами. – Что-нибудь сделай, что проще. И кофе налей, пожалуйста.

– Ты уже работаешь так рано?

– Ага, как видишь. Срочный баг исправить надо.

– Я твой сленг, наверное, никогда не выучу. И что, прямо так срочно?

– Да. Не сделаю до обеда – в угол на горох поставят. Но вроде тут быстро.

Она подходит к нему. Смотрит на его руку:

– Ты как сейчас?

– Болит, но печатать можно. Ну и так состояние паршивое слегка, лихорадит как будто. И голова тяжёлая. Но терпимо. Сейчас я всё сделаю, потом поговорим, ладно?

Она трогает его лоб. Больше, чем просто тепло. Не жар, но точно не прохлада. Субфебрильная, но есть.

– Никит, только давай в героев играть не будем. Если до обеда станет хуже или не станет лучше – едем к доктору, ладно?

– Жень, куда мы поедем?

– Посмотрим, что ближайшее.

– Да это нормальная реакция.

– Никит, дай хотя бы укус сфотографирую, Алене отправлю, ну подруге моей. Она же врач. Пусть хотя бы она что-то скажет.

– Ладно. Фотографируй. Не отвлекай меня сейчас только, плиз.

– Отвлеку. Градусник возьми. Температуру измерь. Чтобы я всё ей показала.

Он вздыхает, но берёт градусник. Хотел выразиться неприлично, но промолчал. Градусник в подмышке, глаза прищурены, пальцы всё ещё бегают по клавиатуре, хотя движения замедлились. Через десять минут достаёт:

– Ну что?

Он смотрит, морщится:

– Тридцать семь и два.

– Дай, сама посмотрю.

Она берёт градусник. Да, действительно не обманул.

– А хорошо держал?

– Женя, ты всё видела.

– Ладно, вроде некритично. Но Алене пишу всё равно.

Она выходит в сад, идёт в беседку, открывает чат с подругой-врачом. Пишет коротко, без лишнего накала:

«Никиту шершень укусил вчера. Укол сделала по схеме, что у меня была на случай аллергии, ты её видела. Температура 37,2 сейчас. Отёк сохраняется. Фото прилагаю. Что делать дальше?»

Прикрепляет фото укуса.

Примерно через десять минут получает ответ: «Женя, привет! Наберу?»

Она решает позвонить сама:

– Да, Алёна, привет!

– Привет, ну вы даёте! Это вчера случилось?

– Да, вечером поняли, что на чердаке гнездо с шершнями. Зная возможную Сашину реакцию, Никита решил не ждать.

– Дышит нормально, на лице отёка нет?

– Нет, с этим нормально.

– Ну ребят, конечно, рискованно. А если бы не один укусил, а если куда-нибудь в лицо или шею? Он хоть как-то себя защитил?

– Да, маску взял в магазине специальную, в перчатках был. Но вот в запястье укусил, видимо, не всё изолировал.

– Дозировку вчера не перепутала?

– Нет, всё точно. Проверяла.

– Ну что тебе сказать, – голос Алёны становится мягче. – Это стандартная местная реакция. У кого-то сильнее, у кого-то слабее. Небольшое повышение температуры возможно. Главное – нет анафилактического шока. Сейчас – симптоматика, антигистаминные, включая местные обезболивающие. Наблюдай. Если до завтра лучше не станет – к врачу всё же идите. А так – пусть воду пьёт больше и не утомляется. Пока всё правильно сделали, молодец, что не теряешься. Пусть поправляется быстрее. И ему скажи, что он молодец, не каждый так решится. Хотя... больше так не делайте. Или готовьтесь к такому лучше.

– Спасибо, – шепчет она. – Спасибо, что ответила.

– Да ладно. Всё свои. Мы же почти с детства дружим с тобой. Если что, звони. Даже ночью.

Она завершает разговор. Сидит. Просто держит телефон. Экран гаснет. И приходит странное ощущение. Не радости и не покоя. Как будто бы какое-то освобождение.

«Как же хорошо, что есть нужные люди рядом. Даже если не рядом физически», – думает она.

Она возвращается к нему и садится рядом:

– Алёна сказала, что не страшно. Сейчас таблетки выпей и будем наблюдать. Но если ты почувствуешь что-то не то, пожалуйста, не скрывай, не обманывай меня. Это не ерунда. К врачу и без вариантов, хорошо?

Он смотрит на неё с усталостью и облегчением:

– Ну слава богу. А то потащила бы меня в клинику. Я тебя знаю.

– Никит, не смешно. Пообещай, что если хуже себя почувствуешь, скажешь сразу.

– Ну что мне, на крови поклясться?

– Никит...

– Ладно, шучу. Я уже закончил. Давайте уже завтракать. И лекарства дай.

– Ага, сейчас принесу. Сашу только из песочницы позову. Это может быть непросто.

– Давай я. Подышу немного заодно.

Он встаёт неуверенно, слегка покачиваясь, и идёт в сад к песочнице. Садится рядом, смотрит на Сашины спирали. Саша не реагирует на него и продолжает выводить свои абстракции. Он берёт палочку и рисует человечка:

– Саша, кто это?

– Дядя.

– Ну не знаю. Может быть, и тётя, – улыбается. – Давай вместе.

Берёт руку Саши в свою. И начинает, проговаривая:

– Смотри, вот круг – это голова. Видишь? Что это?

– Круг.

– Теперь овал. Это туловище. Что это?

– Овал.

– Молодец. Теперь. Палочка. Ещё палочка. Что это будет?

– Ручки.

– Супер! Дай пять!

Подставляет ладонь здоровой руки. Саша шлёпает по ней.

– А ножки сам нарисуешь? Давай, попробуй сам. – Он отпускает Сашину руку.

Саша снова беспорядочно начинает рисовать спирали. Палочка скользит по песку. Никакой связи с человечком, просто ритм, понятный только ему. Отец не настаивает. Сидит рядом и просто смотрит.

«Хоть бы когда-нибудь, хоть что-нибудь, – думает он, и тут же в голову приходит другая, жестокая мысль, на которую нет ответа, но от которой сжимается горло. – А если никогда ничего не будет? Если всегда будут только спирали?»

– Вы что там так долго? – слышен из дома крик Евгении.

– Да, сейчас уже идём. Саша, идём завтракать.

– Нет.

– Ну я знаю, что ты умеешь «нет» говорить. Но надо. Пошли. А потом пазл соберём, хочешь?

– Хочешь, – опять эхом.

Никита не поправляет. Для него это уже привычно. Главное – не «нет», и все друг друга понимают.

– Тогда идём.

– Нет, не хочешь...

Да что ж делать теперь? Только бы истерики не случилось.

– Саша, надо. Пойдём позавтракаем, соберём пазл. С чем хочешь? С Маугли или с Котом в сапогах?

– Котом в сапогах, – снова эхом отвечает Саша. Его не интересуют сказки, не интересуют сюжеты. Для него это просто картинки, какие-то фрагменты. А сейчас ему комфортно здесь и никуда не надо, даже завтракать.

– Ну пошли.

Берёт сына за руку. Саша нехотя поднимается, но бурной реакции нет. Фух, пронесло на сей раз. Удалось договориться, кажется.

Они возвращаются. Женя уже всё приготовила: для себя и Никиты – кофе, для Саши – какао, он его всегда пьёт с удовольствием. Яичница с беконом и Сашина каша уже успели слегка остыть.

– Господи, остынет же всё, – она ставит чашку перед мужем и вопросительно смотрит на него. – Что вы там так долго делали?

– Рисовали. Дядю или тётю. Я сам не решил, кто это. Ну, в общем, кого-то.

– И Саша рисовал?

– Ну как мог. Ну и пусть. У него нет целостной картины в голове, мне кажется. Линии отдельно, круги отдельно, человечек отдельно.

– Ну так и есть, он мыслит фрагментарно. Мне говорила об этом одна из его педагогов. Не знаю, может быть, пытаться на ходу что-то придумывать и импровизировать. Пытаться вызывать в его голове какие-то образы. Типа он круг нарисовал, закорючку подрисовали – типа яблоко получилось. Кстати, Саша, яблоко хочешь?

– Яблоко хочешь, – снова эхом отвечает Саша.

– А меня что не спрашиваешь? И я хочу, – добавляет Никита.

– Ну вот, что делать с этой эхолалией? Сколько ни бейся, а она есть. Ладно, я сейчас яблоки принесу.

А за окном светит солнце. В песочнице следы от палочек, спирали, один человечек и другой человечек без ног. И тишина. И никто не торопит. Ну, относительно хотя бы. Ему всё равно работать приходится. Слава богу, с интернетом в этом доме повезло.

Она тем временем режет яблоко на кухне. Не идеально – одна долька ломается. Неважно. Это на вкус не повлияет. Кладет дольки на три блюдечка и приносит в гостиную.

Ставит блюдечко перед Сашей. И спрашивает у него в надежде получить правильный ответ:

– Саша, сколько здесь кусочков?

– Один, два, три, четыре...

– Стоп. Где четыре? Давай ещё раз вместе.

Берёт палец Саши и, показывая им на каждую дольку, начинает считать:

– Один, два, три. Видишь, здесь три кусочка.

– Жень, – прерывает он её. – Давайте просто поедим. А то обещала яблоко, а сама в итоге занятие устраиваешь.

– Тут ты неправ, – слегка укоризненно смотрит на него она после небольшого замешательства. – В быту же тоже нужно учить его. Иначе зачем ему всё это? Он так и не поймёт, зачем ему считать. Просто счёт палочек – для него такая же абстракция, как для нас формула Бине – Коши, особенно для меня. Или как она там называлась? Ты мне рассказывал, что в институте была у тебя формула с доказательством на восемь листов А4. Я правильно назвала её?

– Да. Именно она.

– И что ты из неё помнишь?

– Название помню, – улыбается он. – И только его. Ну и факт доказательства на восемь листов А4. Всё! Удивительно, что ты помнишь по моим рассказам.

Он замолкает. Смотрит на неё, потом на Сашу. Берёт дольку яблока:

– Ну потом как-нибудь, – добавляет он. – Обязательно. Давайте только сейчас без занятий. Просто спокойно поедим. Жень, ты мне таблетки, кстати, не дала.

– А сам чего не взял?

– Ну дай, пожалуйста.

Она приносит ему таблетки и воду. Они продолжают завтракать. А за окном по-прежнему солнце, и только птицы нарушают долгожданную и какую-то по-особому неповторимую тишину. Ту самую тишину, которую они заслужили вчера.

– Никит, – прерывает молчание Женя.

– Да?

– Ты что-то вчера про какой-то сундук говорил.

– Да, помню.

– Ну и что, энтузиазм не прошёл?

– Конечно нет. Только утоплю гнездо это в кипятке, будь оно неладно. И вместе посмотрим.

– Да иди ты нафиг со своим сундуком, делать мне нечего. Что тебя он вообще так интересует?

– Не знаю. Не могу объяснить. Но чувствую, что надо. Мне кажется, всё неслучайно. Может быть... там что-то для нас, если нет – станет нашим.

– О Господи...

– Ну интересно мне.

– Ладно.

– Я только сейчас поработаю немного, вдруг что-то ещё поломается. Ты Сашей займись пока, я ему пазл обещал, пособирайте. Да, и ведро с кипятком подготовь, плиз.

– О, какой ты благородный, дал слово – держишь. Почти сам. Думаешь, Саша помнит?

– Я не знаю. Ну а вдруг помнит? Ему тем более нельзя давать ложных обещаний. Фиг ты потом его чем замотивируешь.

– Ну тоже верно. Ладно, завтрак закончен. Саша, давай тарелочки соберём и отнесём на кухню. Помоги мне.

Саша продолжает сидеть, взгляд напряжённый, но вполне осознанный.

– Саша, давай вместе...

– Печеньку, – выдаёт Саша.

Она вздрагивает.

«Нет, только не это и не сейчас. Я забыла эти его печенья, чем я дома мотивировала его есть кашу. Он благодаря им ест её быстро, научился так. Как же теперь ему объяснить?»

– Печеньку, – повторяет Саша. Голос ровный, но в нём уже звенит ожидание.

– Никит... Я идиотка. Я только сейчас поняла, что забыла дома на столе его печенья. Ну ту самую мотивацию к каше. К обеду и ужину – другое, а вот здесь только это. Что теперь будет?

– Блин, Жень... Ну не знаю, давай попробуем объяснить и пообещать позже. Ну или другое предложить.

Она наклоняется ближе к Саше, берёт его за руку и пытается смотреть ему в глаза. Он снова их отводит.