Коридоры

Ева: "Попроси станцию включить Даниэль Лавуа "Tu vais me detruir" [Тю ва мё детруир]"

Глава 3

Я стою на сцене, сжимая в руке заслуженную награду "Хирург года", и мир вокруг рассыпается в пыль. Потому что ты поднялась на сцену и стоишь рядом. Не вижу зал. Не слышу аплодисментов. Не чувствую веса награды в руке. Я чувствую тебя. И полностью отдаю себе в этом отчёт.

Ты невысокая, почти хрупкая на фоне моего роста, но в тебе столько плотной, живой силы, что воздух искрит. Тонкая, гибкая талия, которую я уже мысленно обхватываю ладонями, пальцы смыкаются, и я чувствую, как там бьется пульс. Меня охватывает ужас. Тот самый неподдельный живой страх, который обжигает каждую клетку тела.

Ниже - твои широкие бедра, которые двигаются под бежевым велюром так, что это не походка, а медленное цунами. Платье льнет к каждой выпуклости, переливаясь мягким светом, словно вторая кожа. Я больше НЕ ПРИНАДЛЕЖУ СЕБЕ. И это совершенно незнакомое мне чувство. Но как? Как родились эти мысли? Как на глазах у всех я только что обнажаю свое желание к той, кто абсолютно недоступна?

Ты носишь очки. Тонкая черная оправа, стёкла чуть бликуют, и за ними - глаза цвета утреннего кофе. Эти очки делают тебя то ли умной девочкой из библиотеки, то ли самой опасной женщиной, которую я встречал. И когда ты поправляешь дужку тонким пальцем, у меня дергается уголок рта. Я хочу поцеловать тебя так, чтобы они запотели. Поцеловать ПРЯМО СЕЙЧАС. Я кричу об этом бесстыдно и пошло, в ошалевшем отчаянии и смятении. Что я сделал не так? Почему меня захлёстывает лавина, абсолютной пеленой отделяющая действительность от самых громких из когда-либо звучащих мыслей в моей голове?

Каблуки. Высокие, тонкие, как кинжалы. Ты стучишь ими по полу, и каждый удар отдается у меня в позвоночнике. Они делают тебя выше, но ты все равно достаешь мне до плеча, и этот контраст сводит с ума. Я наклоняю голову, чтобы видеть твое лицо, и мой взгляд скользит по твоей шее, по ключицам, которые сейчас чуть влажно поблескивают над вырезом.

И я снова забываю, где я. Забываю, что до этого был разговор с организатором премии, который кричал от негодования в трубку, когда сегодня я опаздывал; забываю, что вокруг люди, что я должен держать дистанцию. Вся моя прошлая жизнь, все эти лица, все эти ночи, все эти случайные прикосновения превращаются в белый шум. Я знал разное, я пробовал мир на вкус, но сейчас есть только ты. Твой запах - ваниль и что-то терпкое, как грейпфрут. Твой ритм, как ты чуть раскачиваешь бедрами в такт музыке, которой нет.

Я чувствую, как кровь густеет, как напрягаются мышцы под моей рубашкой. Сжимаю цветы и награду сильнее, чтобы не сделать шаг. Потому что если я его сделаю - не остановлюсь. Я прижму тебя к стене, запутаюсь в твоих светлых волосах, которые пахнут солнцем, и проведу носом по твоей скуле, шепча то, что нельзя произносить вслух.

Ты поднимаешь на меня взгляд через эти чертовы очки, и я понимаю: я уже не принадлежу себе. Всё, что я строил, все мои правила, все маски - просто хрупкий лед под твоими каблуками. Ты смотришь на меня, и я таю. И мне плевать, что это неправильно. Что это запретно.

Запретно - сейчас значит единственно возможное. Потому что, боже, как же я хочу развернуть тебя, прижать спиной к себе, чтобы чувствовать изгиб твоих бедер через этот велюр, и дышать в твой затылок, пока у тебя не подкосятся колени. В этом желании нет похоти. Я не хочу обладать тобой. Мне нужно, чтобы ты знала: я не хочу ничего брать. Твоё присутствие - не возбуждение, а тишина, в которой, наконец, можно выдохнуть. Я не хочу тебя. Я хочу быть с тобой. И это самая большая разница, которую я когда-либо осознавал.

Я ничего не говорю. Я просто смотрю. И ты знаешь. Ты все знаешь по тому, как побелели костяшки моих пальцев и по тому, как расширяются твои зрачки в обрамлении густых ресниц. По тому, как мой кадык дергается, когда я проглатываю сухость в горле и собираюсь завершить свою речь перед присутствующими на церемонии.

Я снова забываю, как жил до этого. И это самое страшное и сладкое освобождение.

Ева: " Попроси станцию включить "До предела". Максим Фадеев и Валерия, перемотав на сорок шестую секунду, и оставаться до одной минуты семнадцати секунд".

***

Речь произнесена, наш друг, гений-матершинник, не скрывает своего восторга и гордости за меня. Он хорош во всем. Аплодирует громче всех. Кори всегда умеет быть опорой, даже когда сам не в порядке. Мне хочется кричать прямо со сцены: "Прости меня. Тогда, много лет назад, ты любил её - ту рыжеволосую из выпускного класса. Я даже не помню её имени...а для тебя это чувство было единственным солнцем. Ты любил её одну. Так сильно, что отпустил без осуждения, ссор и показной драмы. Кори, я не хотел её! Я взял то, что принадлежало тебе, и превратил всё в грязь. Позволил встать передо мной на колени и сделать это. Позволил ей заполнить её и мою пустоту. Почему ты медлил тогда? Почему не кричал ей о своем чувстве? Ты любил, но слишком тихо, осторожно. Ты, самый громкий врач Госпиталя, не дал ей того огня, который сейчас раздаешь каждому пациенту под маской добродетели. Или не маской...Ты лучший из тех, кого я знаю! Прости меня! Я сам признался тебе, что нарушил запрет. И больше не смог позволить себе ту близость, которая требует доверия. Сейчас ты аплодируешь громче всех. И я знаю, что ты счастлив и горд за меня".

Что же эта за ночь такая? Хотя, может, именно сегодня всё встанет на свои места.

***

Сейчас Кори твой закадычный приятель, твоя отдушина, когда тебе тяжело или страшно. Моей маленькой девочке бывает страшно, я это знаю. И одиноко, я вижу это каждое утро в кафетерии на втором этаже госпиталя, когда наш добряк-повар заставляет тебя съесть что-то витаминное и питательное.

- Моей маленькой девочке, - я сказал это только что сам себе. - Еще один настигший меня молчаливый крик. Моей. Моей Ми. Как она может быть моей, если она совершенно свободна? Никаких уз, колец, взглядов, брошенных в сторону другого. Она принадлежит только себе, и это делает её ещё более запретной. Себе и работе. Своему одиночеству, хотя я до сих пор не пойму, почему и с чего взял, что Мия одинока. Вероятно, запрет не в кольце на пальце и не в обещании, данном кому-то. Запрет во мне.

Я только что понял это. Музыка ворвалась громом, гости смакуют дорогие вина и черную икру, с блаженством поглощают профитроли с крабом и трюфельным маслом. Я вернулся в реальность, раз снова стал замечать атмосферу праздника и всеобщего веселья. Помимо меня к награде представили Одди, нашего ветерана гинекологии, нескольких сотрудников неотложки и хирурга-травматолога Соломона- ходячего секс-символа всех эротических журналов. Он действительно высочайший профессионал. Молчалив, сдержан, компетентен. Ми не держит в госпитале дураков и слабаков.

Ты общаешься с прессой, улыбаешься, не пьешь, но мочишь края губ в вине. И я снова чувствую запрет. На свои мысли, на тебя, на право желать женщину. Особенно такую, как ты. Я только что понял это. Осознал, как удар под дых, когда ты, стоя в толпе, поправила очки и улыбнулась кому-то. В ту же секунду земля ушла из-под ног. Потому что для тебя я полный запрет. Я знаю, что ты видишь во мне: искры опасности, шрам на душе, который я не прячу, и ту часть меня, которую нельзя показать при свете дня. Ты чертовски умная. Я боюсь, как пацан, что ты всё уже прочитала по моей коже, по тому, как я смотрю на тебя на секунду дольше, чем надо, по тому, как моя рука иногда замирает в воздухе, как бы собираясь обнять, но потом опускается, притворяясь, что больше не хочет тех объятий. Я запутался. Потерялся. Я, мать твою, так налажал. Я вообще не понимаю, как жил. Да уж, вот это вечер кануна Рождества.

Я - та самая грань, за которую ты не переступишь. В моих глазах я мрачный хаос, непредсказуемость, таящаяся за «Доброе утро, Мия». И сейчас, глядя на водопад светлых волос, руки, сжимающие бокал, каблуки, делающие тебя королевой, я чувствую, как внутри меня рвутся все якоря. Я хочу эту женщину. Я хочу тебя так, что мне кажется, я пьян и похмелье никогда не отпустит. Хочу снять с тебя бежевый велюр, не обращая внимание на твои сопротивления. И это не похоть. Это просветление, внезапно наступившая ясность. Абсолютная трезвость, с которой я не знаю, что делать.

Я хочу забыть, что вообще существую. Тут же мой мозг выстреливает: «Остановись. Она не твоя и никогда ею не будет. Ты для нее тень, врач, которому она доверяет, тот, кем она безмерно гордится. Тот, с кем можно выпить кофе, но не проснуться рядом. Тот, чье прошлое будет стоять между вами прозрачной стеной, но так ничего и не скажет».

Я выхожу покурить, следом идут Кори и Сол. Сжимаю переносицу, тру глаза. Голова идет кругом - то ли кровь, то ли сложная дневная операция, то ли паника. Ты в центре зала, по-прежнему общаешься с кем-то. Небрежно поправляешь тонкую лямку платья, и мои ладони немеют. Прикоснись ко мне, Ми. И я найду самое укромное место в этой празднующей толпе, где смогу дотронуться до тебя в ответ. И открыться. Я не одинок. Я влюблен. Не в того, кто рядом. В тебя. Давно. Но я прикован к перилам террасы, бокалу виски и сигарете собственным страхом.

Мечусь внутри себя, на мгновения понимаю, что выходом будет немедленно уйти. А, может, надо выйти из тени? Схватить тебя за руку, притянуть и целовать на глазах у всех, разрушив в одну секунду все запреты. Ты свободна, значит, я могу тебя выбрать. А ты - такого, как я.

Я выдыхаю терпкий дым и делаю глоток ледяного виски. В голове снова слышен звук голосов.

- Ты где, блять, был, Энди? Я извелся, Мия отбивалась от расспросов министра и прессы. Почему не попросил любого из ассистентов хотя бы написать, что приедешь, но с опозданием?

- Кори, я устал. Приходил в себя в душе, знал, что успею. Хватит. Ты не мой отец.

Кори - очень проницательный, ему не нужно повторять дважды. Я вижу по его глазам, что он понимает обреченность ситуации, но отказывается верить. Он хочет задать много вопросов, но не может сформулировать ни один. Но в этом нет моей вины. Я застрял и запутался. Я сам причина и следствие, моя тень, моя вторая сторона, сейчас полностью выпущены на волю. И я растерян не меньше него.