Между нами 5 лет и 2 метра забора. Не злите Сибирячку!

Я нахмурился, пытаясь вспомнить лицо той девчонки. Не получалось. Слишком давно. Слишком много воды утекло.

Да и какая разница? Даже если это она, я её не помню. И она меня, судя по всему, помнит плохого.

Я резко выжал газ и рванул с места, оставив за собой облако пыли.

Хватит. У меня дел полно. Не буду я думать о деревенской истеричке.

Но мысли об этой Лизе лезли мне в голову весь день, мешая сосредоточиться на работе.

Глава 3

Лиза

Я не могла уснуть. Лежала в темноте, уставившись в потолок, и прокручивала в голове встречу у магазина.

Он даже не узнал меня.

Это было больнее всего. Я узнала его сразу — в ту же секунду, как он вышел из машины три дня назад. Двадцать лет прошло, но я бы узнала его где угодно: те же тёмные волосы, те же серые глаза, тот же прямой взгляд.

Только вместо долговязого подростка теперь стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в дорогом костюме, от которого так и веяло «я лучше тебя».

А он меня не узнал.

Конечно. Я для него была никем. Надоедливой малявкой, которая таскалась за ним по пятам.

Я зажмурилась, но память всё равно выплеснула картинку: я, восьмилетняя, в вылинявшем сарафане, стою у его калитки с букетом ромашек. Он выходит — тринадцать лет, худой, с вечно взъерошенными волосами, в потёртых джинсах. Я протягиваю цветы, краснея до ушей.

«Это тебе».

Он смотрит на меня, и на его лице появляется усмешка. Не добрая. Насмешливая. Злая.

«Отстань, сопля. Мне твои цветочки не нужны. Иди домой, мамку не расстраивай».

А за его спиной хохочут его друзья — такие же подростки, только ещё наглее.

«Макар, у тебя фанатка! Малолетка влюбилась!»

«Смотри, Макар, она вся красная! Щас расплачется!»

И я стою, держу эти дурацкие ромашки, и слёзы уже текут, и я ненавижу себя за то, что плачу, но не могу остановиться. А он просто уходит, даже не обернувшись.

Я перевернулась на бок, сжав подушку.

И теперь он вернулся. Богатый. Успешный. И снова портит мне жизнь. Как будто двадцать лет назад было недостаточно.

Я не могла простить ему ни того унижения, ни этого забора. Всё смешалось в один комок злости, обиды и какого-то странного, нелогичного чувства, которое я не хотела называть.

Я его ненавижу. Точно.

Хотя когда он стоял сегодня так близко у входа в магазин, когда я увидела, как напряглись его скулы, как сверкнули глаза, — сердце ёкнуло предательски.

Дура. Он всё такой же. Высокомерный, чёрствый, самовлюблённый. Ему всё равно. Ему всегда было всё равно.

Я встала, подошла к окну. За стеклом чернел силуэт его забора, а дальше, выше — огни особняка.

Он там сейчас? Сидит в своём дворце, пьёт дорогое вино, думает, какой он молодец?

Я сжала кулаки.

Ладно, Макар. Ты хочешь войны — получишь.

Утром я проснулась с твёрдым решением: не сдаваться. Огород можно попробовать спасти — поставить дополнительное освещение, перенести часть растений в теплицу. Да, это расходы, да, это сложно, но я не позволю ему сломать меня.

Я оделась, заварила крепкий кофе и села за ноутбук, изучая форумы огородников. Может, кто-то сталкивался с подобной проблемой?

В десять позвонила Валька.

— Лизка, ты чего вчера с Кречетовым ругалась у магазина? Вся деревня судачит.

— Он мне предложил продать дом, — процедила я.

— И что, продашь?

— Ты о чём?! Это мой дом! У меня ведь больше нет ничего!

— Ну я понимаю, но... Слышь, может, правда продать? Он же богатый, хорошо заплатит. Купишь себе где-нибудь в городе квартиру, устроишься на работу...

— Валь, — я медленно выдохнула, — я не хочу в город. Я не хочу квартиру. Я хочу жить здесь. Это моё место.

— Но тут же умираешь от скуки, Лиз. Работы нормальной нет, парней нет, будущего нет. Может, это знак?

— Это не знак. Это Макар Кречетов, который считает, что может делать что хочет.

Валька вздохнула.

— Ладно. Удачи тебе. Только не перегибай, а? А то он тебя в суд подаст за домогательства.

— За какие такие ещё домогательства?!

— Ну, преследуешь ты его. Орёшь. Скандалишь.

— Я защищаю своё право!

— Ага. Смотри, чтоб не перезащитила, — Валька хихикнула и отключилась.

Я бросила телефон на стол и потёрла виски.

Может, они все правы? Может, надо просто плюнуть и уехать?

Но в груди поднималось глухое упрямство: "Нет. Я не уеду. Я докажу ему, что он не прав!"

Днём я пошла в единственный деревенский магазин за молоком. Зашла и натурально остолбенела.

У прилавка стоял Макар. В джинсах и тёмной рубашке, без пиджака. Выглядел проще, чем обычно, но всё равно выделялся на фоне местных осанкой, уверенностью, каким-то внутренним стержнем.

Он разговаривал с Верой Петровной, продавщицей:

— Значит, хлеб свежий только утром?

— Ну да, сынок. Привозят в шесть. Если хочешь на завтра — могу отложить.

— Отложите две булки. Спасибо.

Я стояла у двери, не решаясь войти. Он обернулся и наши взгляды встретились.

На его лице мелькнуло узнавание. И что-то ещё... любопытство?

— Опять ты, — сказал он ровно.

— Я тут живу, — огрызнулась я. — В отличие от тебя.

— Пока ты тут живёшь, — парировал он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Предложение о продаже в силе.

— Иди к чёрту.

Вера Петровна ахнула:

— Лизонька!

Макар усмехнулся.

— Воспитанная девочка.

— А ты — высокомерный сноб.

— Сноб? — он шагнул ближе, и я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он был высоким, широкоплечим, и от него исходила какая-то звериная уверенность, от которой хотелось либо отступить, либо... ударить. — Я просто знаю себе цену. И не позволяю кому попало диктовать условия.

— Кому попало? — я аж задохнулась и шагнула навстречу, задирая голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты думаешь, раз ты заработал денег, то все вокруг — никто?

— Я так не думаю, — его голос стал холоднее. — Но и я не обязан прогибаться под чужие капризы.

— Это не капризы! Это моя жизнь!

— Тогда живи. Но не на моей территории.

— Забор стоит на границе территорий! Он создаёт проблемы мне!

— И что я должен делать? Снести его, чтобы тебе было удобно?

— Да! — выдохнула я.

Макар рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты серьёзно? Ты считаешь, что я потрачу деньги и время, чтобы переделать законный забор, потому что у соседки проблемы с огородом?

— Ты мог бы хотя бы предупредить! Посоветоваться!

— Я никому. Ничего. Не обязан.

— Вот именно! — я ткнула пальцем ему в грудь, и он удивлённо замер. — Ты никому ничего не должен! Ты живёшь, как хочешь, делаешь, что хочешь, и плевать тебе на всех!

— И что в этом плохого?

— То, что ты — эгоист!

— А ты — истеричка, которая не понимает, как устроен мир, — он перехватил мою руку, всё ещё упиравшуюся ему в грудь, и его пальцы сомкнулись на моём запястье крепко, но не больно. — В мире побеждают те, кто умеет добиваться своего. А нытики остаются у разбитого корыта.

Я дёрнула руку, он отпустил.

— Значит, по-твоему, если человек сильнее или богаче, он может творить что угодно?

— Если он действует в рамках закона — да.

— Ты — чудовище.

— А ты — глупая девчонка, которая думает, что мир должен крутиться вокруг неё.

Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание. В его серых глазах плясали искры злости, раздражения, и чего-то ещё, чего я не могла определить.

Он не изменился. Совсем.

— Я тебя ненавижу, — тихо сказала я.

Макар чуть прищурился.

— Мы вообще знакомы? Или ты просто любишь ненавидеть незнакомых людей?

Он правда не помнит. Я только какими-то невероятно чудовищными усилиями сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Боль полоснула так резко, что перехватило дыхание.

— Нет, — я отступила, — мы не знакомы. И не будем.

Я развернулась и вышла из магазина, хлопнув дверью.

Вера Петровна покачала головой:

— Ох, Макар, узнал бы ты её — может, не так бы разговаривал.

Макар

Я обернулся к старушке:

— Узнал? Это кто?

— Лиза Ковалёва. Машина дочка, помнишь Машу? Вы ж вместе тут росли. Правда, ты старше был.

— Маша Ковалёва... — я нахмурился. Смутно помнилась соседка, тихая женщина, всегда в платочке. А дочка...

"Господи. Та самая девчонка?" — молнией шибануло мне в мозг.

— Её дочка? Которая... маленькая была?

— Все мы когда-то были маленькими, Макар, — старушка беззлобно усмехнулась. — Ну да. Лизонька. Хорошая девочка выросла, работящая. Жалко, одна совсем. Мать с отцом пять лет назад в аварии погибли, она тут осталась. Держится, конечно, но тяжело ей.

Я молча взял пакет с покупками и вышел.

"Лиза Ковалёва. Та самая прилипала с косичками. Которая таскала мне цветы. Боже, как я её дразнил..." — меня захлёстывало какими-то невнятными эмоциями, аж в горле комок образовался.

Я сел в машину, но не завёл мотор. Смотрел и тупо пялился в пространство, вспоминая.

Она была такая маленькая. Смешная. Вечно ходила за мной, как щенок. А я её гонял. Думал, что это игра.

Теперь я понимал, откуда эта личная злость в её голосе.

— Она меня помнит. И ненавидит, — сделал я неутешительный для себя вывод. — М-да... — я провёл рукой по лицу.

И что я должен сейчас чувствовать? Вину? За то, что двадцать лет назад был мальчишкой и не церемонился с чувствами соседской девчонки?

Но внутри скребло неприятное ощущение.

Она выросла. Стала красивой. И я снова делаю ей больно — теперь уже не словами, а своим, будь он неладен, забором.

Я завёл машину и поехал обратно к особняку.

Но я ничего не изменю. Я не могу каждому уступать. Это слабость.

Хотя мысль о том, что Лиза Ковалёва — та самая девчонка, которая когда-то смотрела на меня влюблёнными глазами, не давала покоя.

Глава 4

Деревенская ярмарка проходила раз в месяц на центральной площади, небольшом пятачке перед Домом культуры, который уже лет десять не работал. Приезжали торговцы из соседних сёл, бабушки выносили свои соленья и варенья, кто-то продавал мёд, кто-то рассаду.

Я приехала рано утром, когда солнце только поднималось над полями. Привезла на тележке два больших подноса: на одном были пирожки с капустой, мясом и яблоками, на другом блестели красивыми и пахучими боками ватрушки с творогом, ещё тёплые, посыпанные сахарной пудрой.

Если хоть половину продам — будет на неделю чем питаться. Если всё, то... То смогу купить плёнку для теплицы.

Я поставила свой маленький столик в стороне, у края площади, потому что все места в центре разобрали ещё с вечера. Работы тут у нас мало, а на деревенскую ярмарку приезжают с ближайших городков, вот и стремимся продать хоть что-то.

Нет, это я стремлюсь продать хоть что-тол, потому что одна. А другие приезжают семьями, кто-то продаёт, кто-то завлекает, какие-то представления устраивает для этого...

Я приютилась на свой клочок, повесила на колышек самодельную табличку «Домашняя выпечка» и разложила товар.

И стала ждать.

Народ шёл мимо. Останавливались у других лотков, где было ярко, жарко, громко, интересно и шумно, где торговались, смеялись. Ко мне подходили редко, всего пара бабушек, которые пощупали пирожки, поахали «дорого, милая» и ушли.

Я сидела на складном стуле, обхватив руками колени, и чувствовала, как внутри разрастается отчаяние.

Никто не покупает. Никто не видит. Я тут сижу, как дура, а время идёт. Через час всё остынет, и тогда вообще никто не возьмёт.

Я посмотрела на соседние лотки — там толпились люди, там кипела жизнь. А у меня — пусто.

«Может, надо было взять место в центре. Но там дороже. А у меня денег нет, — думала я в отчаянии, — и не будет, если мой огород зачахнет весь в тени этого долбанного забора!»

Голова болела от недосыпа, спина ныла от того, что с раннего утра месила тесто. Хотелось плакать, но я не позволила себе.

Не сдамся. Ещё час посижу.

И тут я увидела его.

Макар шёл по площади, в джинсах и светлой рубашке, запросто, как будто не миллионер, а обычный дачник. Но взгляды всё равно цеплялись за него — высокий, широкоплечий, уверенный.

Я заметила, как две девушки у соседнего лотка, молодые, нарядные, разом обернулись ему вслед, заулыбались, перешёптываясь. А он даже не глянул в их сторону — и от этого меня почему-то взбесило ещё больше. Какое мне дело, кто на него смотрит? Пусть хоть все глазеют. Но внутри шевельнулось что-то липкое, злое, незнакомое.

Неужели ревность? Нет, бред. Я его ненавижу.

«Чёрт. Зачем он здесь?» — выругалась я с досады.

Вот сейчас он увидит меня, торгующую пирожками, и будет смеяться. Да ладно бы, покупали ещё, так ведь нет же, сижу тут, как дура...

Я опустила голову, надеясь, что он не заметит и пройдёт мимо. Но мне так повезти не могло.

— О, — сказал он с усмешкой, подходя к моему столику, — предпринимательница.

— Отвали, — процедила я, не поднимая головы.

— Торгуешь? Как дела?

— Не твоё дело.

Он обошёл столик, заглянул в подносы.

— Пирожки? Дай попробую.

— Покупай, если хочешь.

— Сколько?

— Пятьдесят рублей штука.

Макар достал бумажник, протянул мне сотню.

— Два с капустой.

Я молча завернула пирожки в салфетку, отдала ему, взяла деньги. Он укусил один, задумчиво прожевал.

— Вкусно, — признал он. — Сама пекла?

— Нет, купила в магазине и перепродаю, — язвительно бросила я.

Он усмехнулся.

— Характер у тебя, Ковалёва.

Я вздрогнула и уставилась на него в изумлении.

— Ты... узнал?

— Вера Петровна рассказала, — он доел пирожок, смахнул крошки с пальцев. — Надо было сразу сказать. Я бы вспомнил.

— Вспомнил бы? — я вскочила, стул опрокинулся за спиной. — А что бы изменилось?!

Макар помолчал, глядя на меня внимательно.

— Может, я бы был... мягче.

— Мягче?! — мой голос сорвался. — Ты никогда не был мягким! Ни тогда, ни сейчас!

Люди на площади начали оборачиваться, и Макар, увидев это, поморщился.

— Тише, Ковалёва, не устраивай сцен.

— Я не устраиваю! Я просто...

Я осеклась, потому что он смотрел на меня так, будто видел насквозь. И в его взгляде было что-то похожее на сожаление.

— Прости, — сказал он неожиданно. — За то, что было тогда. Я был мальчишкой. Дураком.

Я застыла.

«Это он что... Типа извиняется?» — я не верила своим ушам.

— Но забор я всё равно не уберу, — добавил он спокойно.

И вся моя размягчённость испарилась в секунду.

— Конечно. Ты же не изменился.

Макар вздохнул.

— Лиза...

— Уйди, — я села обратно на стул, отвернулась. — Просто уйди.

Он постоял ещё немного, потом кивнул и пошёл прочь.

Я сжала губы, борясь со слезами.

«Не буду. Не буду при нём плакать. Ни за что», — заставляла я себя собраться с силами и перестать реветь.

Прошло ещё минут двадцать, меня, на краю площади даже не замечали, все сразу неслись в самую гущу событий! Я продала только три пирожка и одну ватрушку. Отчаяние нарастало в геометрической прогрессии, и тут снова появился Макар.

Он тащил за собой... полено. Обычное толстое берёзовое полено, но украшенное разноцветными воздушными шариками, привязанными к нему ленточкой.

Я таращилась на него, не веря своим глазам.

— Ты... что?.. Что это??

— Указатель, — объявил он, подходя ближе. — Чтобы люди видели, где у тебя точка.

— Это полено!

— С шариками. Яркое. Народ заметит, — односложно поставил он меня в известность.

Подошёл к моему столику, размахнулся и с грохотом опустил полено.

Хрусь!