Заложная

Он замолчал, давая этой мысли осесть. Потом снова опустился на колено и осторожно, почти благоговейно, приоткрыл ворот платья у самой груди.

— А вот это, — сказал он глухо, — самое главное.

На груди, на тонком кожаном шнурке, была только тёмная полоса — след от того, что носили. Самого же предмета не было.

— Нательного креста нет, — сказал Назаров. — Сняли. Или сорвали. Возможно, ограбили, господа. Убили и ограбили.

Он поднялся, отряхнул колени. Снег падал на его седые усы, таял и стекал каплями.

— Так что имеем, — начал он, как бы подводя итог для самого себя. — Женщина молодая, прилично одетая, с дорогими серьгами, но без креста. Убита на пустыре у Дорогомиловской заставы. Причина смерти — перерезанное горло и, возможно, удушение. Ограблена. Следы? — он обернулся к Огарёву.

— Все замело, Иван Филиппович, — ответил тот. — Метель постаралась. Ни следов, ни вещей. Разве что что-то под телом найдётся.

— Под телом будем смотреть, когда перенесём, — сказал Назаров. — Николай Иванович, оформляйте протокол. Господин прокурор, разрешите отправить тело в прозекторскую?

Ленский, стоявший поодаль и старавшийся не смотреть на рану, поспешно кивнул.

— Разумеется, разумеется, Иван Филиппович. Я полностью полагаюсь на ваше усмотрение.

«Полагается он, — подумал Назаров. — Как же, жди. А как до начальства дойдёт — первый скажет: „А почему я не был проинформирован?“»

Но вслух он ничего не сказал. Он снова взглянул на лицо убитой — молодое, когда-то, видимо, красивое, а теперь застывшее в гримасе страха и боли. Глаза были прикрыты — может, от природы, может, снег залепил. Но он не стал их открывать. Он запомнил главное: родинка над левой бровью, маленькое пятнышко, почти незаметное. Если кто будет искать — это примета.

— Кондратьев, — позвал он, — вы говорили, что обход делали. В этих местах какие дома поблизости? Дачи, постоялые дворы, что-нибудь?

— Да так, ваше высокоблагородие, — ответил околоточный, почесывая затылок. — Сторожка железнодорожная, три дачи, но они на зиму заколочены, и трактир на большой дороге, версты за полторы. В трактире том ночуют извозчики да проезжие. Больше ничего.

— Значит, либо привезли сюда, либо сама пришла с кем-то, — сказал Назаров. — А шла она не из трактира, это точно. Слишком хорошо одета для трактира. Значит, везли. Или шла откуда-то, где была в гостях, а потом пошли пешком. Но кто пойдёт пешком в такую метель в дорогом платье и лакированных полусапожках? Нелогично.

Он снова опустился на колено, на этот раз — к изголовью. Метель, словно устав от собственного воя, чуть поутихла, и в редком просвете туч даже показалась луна — бледная, равнодушная, заливающая овраг мертвенным серебром. При этом новом свете лицо убитой стало ещё страшнее: восковое, застывшее, с запёкшимися тёмными подтёками у рта.

— Гребень, — сказал Назаров негромко, будто самому себе. — Черепаховый.

Он осторожно, двумя пальцами — так, чтобы не потревожить причёску более, чем необходимо, — отстегнул гребень из русых волос. Та часть косы, которую он поддерживал, мягко упала на снег, обнажив затылок. Иван Филиппович поднёс гребень к ближайшему факелу, повертел в руках, изучая со всех сторон.

Гребень был хорошей работы — не лавка, не рынок. Черепаховая пластина, тёплая на ощупь, с искусной резьбой по краю. Но не цветы и не травы были вырезаны на нём, как водится у московских мастеров. Назаров разглядел узкие, стрельчатые дуги, напоминающие готические окна, а в центре — крошечную розетку, похожую на стилизованную розу. Ни православного креста, ни привычных русских узоров. Рисунок был чужой, западный, скорее варшавский или виленский.

Он повернул гребень обратной стороной — и там, у самого основания зубцов, заметил едва различимую гравировку. Мельчайшие буквы, почти стёртые временем. Назаров сощурился, поднёс ближе к огню и прочёл: «Ave Maria, gratia plena».

Он замер на мгновение. Латынь. «Радуйся, Мария, благодати полная».

Иван Филиппович не был знатоком латыни, но эту молитву знали многие — её можно было услышать в костёлах, что стояли в Москве для поляков и немцев. Он помнил: так молятся католики.

— Вот оно что, — прошептал он одними губами.

Не торопясь, он вернул гребень на место, аккуратно закрепив косу, как было. Встал, отряхнул колени, и только тогда обратился к Троицкому, который стоял рядом, терпеливо ожидая.

— Так это все же, ограбление? — спросил прокурор Ленский, до сих пор стоявший в стороне и лишь теперь осмелившийся подать голос. — Вы сами сказали: крест сняли. Может, просто уличный грабёж?

— Уличный грабёж, ваше превосходительство, — возразил Назаров, — это когда срывают серьги, кольца, всё, что блестит. А тут серьги остались. Серьги — дорогущие, полторы тысячи! — а их не тронули. Сняли только то, что носят под одеждой: крест. Значит, убийца или очень торопился, или боялся засветиться, или… — он сделал паузу, — или ему нужна была не столько добыча, сколько уничтожение именно этих вещей. Но это уже тонкости, господа.

Он достал из кармана носовой платок, промокнул лоб — несмотря на мороз, он вспотел от напряжения.

— Забираем тело. И будьте любезны, — он взглянул на понятых, — помогите перенести аккуратно. Не трясти. Каждая царапина теперь — улика.

И, когда носилки с телом, накрытым простынёй, понесли вверх по склону, Назаров задержался на мгновение, глядя на то место, где только что лежала убитая. В снегу осталась тёмная вмятина — её последний отпечаток на этой земле.

Он поднял воротник и пошёл к экипажу, оставляя за спиной овраг, понятых, доктора и прокурора, который всё ещё мялся на краю, не решаясь ни уехать, ни остаться.

Носилки с телом, прикрытым простынёй, закачались на руках понятых. Мужики, кряхтя и крестясь, понесли свою страшную ношу вверх по склону, туда, где у дороги дожидался санитарный фургон. Снег под ногами хрустел, фонари раскачивались, и тени прыгали по сугробам, словно нечистая сила плясала на свежей могиле.

Назаров проводил носилки взглядом, потом вытер рукавом пальто заиндевевшие усы и повернулся к своим.

— Ветлугин! — окликнул он.

Молодой подпоручик, до сих пор державшийся в тени, шагнул в круг света.

— Здесь, ваше высокоблагородие.

— Слушайте меня внимательно, Константин Дмитрич. Берите людей. Кондратьева — он здешний, каждую тропку знает. И ещё двух-трёх из Дорогомиловской части, кто помоложе и побыстрее на ногу. И — в обход.

Он поднял руку, показывая направление, хотя в темноте и метели всё равно ничего не было видно.

— Первое: дачи. Все, что стоят вдоль дороги и у самого оврага. Пусть и заколоченные на зиму — обойти, осмотреть. Может, какой сторож там живёт, или дворник какой приставлен. Спросить — не видали ли в последние дни девицу с русыми волосами, прилично одетую, не по-деревенски. В клетчатом платье, в шёлковых чулках, в полусапожках лакированных. В такую метель далеко пешком не пройдёшь — значит, либо из экипажа высадили, либо откуда-то недалеко шла.

Ветлугин кивнул, мысленно перечисляя.

— Второе, — продолжал Назаров, понизив голос, хотя вокруг были только свои. — Трактир на большой дороге, что версты за полторы. Вернее, не сам трактир, а всё, что вокруг. Извозчики, проезжие, целовальник — всех перетрясти. Кто приезжал, кто уезжал, не было ли шума, не видели ли подозрительных лиц. Девушка та — иностранка, это почти точно. Может быть, полька, может, немка или француженка. Говорить могла с акцентом. Если кто слышал в тех местах чужую речь — запомнить, доложить.

— Иностранка? — переспросил Ветлугин с лёгким недоумением но быстро все сообразив Ветлугин вытянулся, щёлкнул каблуками.

— Всё понял, ваше высокоблагородие. Будет исполнено.

— Кондратьева я к вам пришлю, он сейчас понятых отпустит. Ступайте.

Ветлугин козырнул и быстро пошёл к группе полицейских, что толпились у фургона. Назаров проводил его взглядом и обернулся к доктору.

Николай Иванович Троицкий стоял у своих носилок, курил короткую трубку и смотрел на суету с философским спокойствием человека, который видел смерть во всех её видах и давно перестал удивляться.

— Николай Иванович, — сказал Назаров, подходя вплотную, — я у вас буду рано утром. В прозекторской. И жду от вас, батенька, интересного рассказа.

Троицкий выпустил клуб дыма, который тут же разорвало ветром.

— Интересного, говорите? — усмехнулся он. — Иван Филиппович, для меня всякий труп интересен. А этот — особенно. Дамочка не простая, вы правы. Я вам такое расскажу — может, и не захотите слушать. Но всё, что найду — всё скажу. Без утайки.

— За это и ценю, — кивнул Назаров. — До утра, Николай Иванович.

— До утра, Иван Филиппович. Не поминайте лихом, такая метель.

Доктор махнул рукой своим санитарам, и фургон, покачиваясь, тронулся с места, увозя тело в московскую тьму.

Назаров остался на краю оврага, в круге угасающих факелов. Ветер стих на мгновение, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко лают собаки — то ли на дачах, то ли при трактире. Он поднял воротник, засунул руки в карманы и, не оборачиваясь, бросил:

— Глеб Иванович, Платон Сергеич. Едем со мной в управление.

Огарёв и Львов, стоявшие до того в стороне, переглянулись и молча направились к экипажу. Огарёв — быстрый, порывистый, с хищным блеском в глазах, Львов — бесшумный, почти призрачный, точно уже перевоплотился в кого-то другого, кто только ждал своего часа.

В экипаже было темно и тесно. Назаров сел лицом вперёд, Огарёв — справа от него, Львов — напротив. Кучер щёлкнул, лошадь рванула, и экипаж, увязая в снегу, покатил по дороге к заставе, к Москве, к управлению.

Некоторое время ехали молча. Иван Филиппович снял шапку, провёл ладонью по волосам, потом закурил трубку — ту самую, казённую, которую не любил, но которая всегда была при нём в дороге. Табачный дым смешался с холодом, и в этом запахе было что-то успокаивающее, привычное.

— Ну, господа, — сказал он наконец, выдыхая дым в потолок экипажа. — Что скажете?

Огарёв заговорил первым, как всегда — резко, рубя слова:

— Дело грязное. Не грабёж. Грабитель снял бы серьги. А тут — только то, что под одеждой.

Львов, сидевший в тени, подал голос тихо, почти шёпотом, но каждое слово было весомо:

— может, она сама из богатой семьи или покровитель богат?

Назаров слушал и кивал. Умные мысли, правильные. Но главное было ещё впереди.

— Ветлугина я послал по свидетелям, — сказал он. — Он молодой, шустрый. К утру вернётся с докладом. А мы пока — в управление. Поднимем все списки пропавших за последние две недели. И бумаги по прежним двенадцати бесследным — Огарёв, вы говорили, двенадцать? Надо пересмотреть, нет ли среди них таких же — русых и с родинкой.

— Сделаем, Иван Филиппович, — сказал Огарёв.

Экипаж въехал в заставу. Здесь, за городской чертой, ветер был слабее, но снег валил всё так же густо. Впереди засветились редкие фонари — начиналась Москва.

Глава вторая

Было около двух часов ночи, когда экипаж остановился у крыльца сыскного управления. Метель здесь, в центре, бушевала не так люто, как за заставой, но все же кутала фонари в мохнатые шапки и гнала позёмку вдоль тротуаров. Назаров, не дожидаясь кучера, сам толкнул дверцу и выбрался на хрустящий снег.

— В кабинет, господа, — бросил он через плечо.

В вестибюле горела одна керосиновая лампа, дежурный околоточный дремал на стуле, но при виде начальника вскочил, вытянулся.

— Дежурного офицера ко мне, — распорядился Назаров, снимая на ходу верхнюю одежду и бросая её вестовому. — И чтобы через четверть часа на моём столе лежали все дела пропавших женщин возрастом от двадцати до тридцати пяти лет. Все, что есть за последние три месяца. Живо.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — Околоточный пулей вылетел из приёмной.

Огарёв и Львов поднялись следом. В кабинете Назарова было холодно — печи топили экономно, и ночной мороз пробирался сквозь старые рамы. Иван Филиппович зажёг лампу под зелёным абажуром, сел в своё кресло и указал подчинённым на стулья.

— Садитесь. Времени у нас — до утра, а оно наступит скоро. — Он взглянул на стенные часы. — Два десять. Совещаться будем коротко, по делу.

Львов опустился на стул с обычной своей бесшумностью, Огарёв — порывисто, как всегда, отодвинув стул ногой. Оба смотрели на Назарова с тем вниманием, какое бывает у охотничьих собак, взявших след.

— Итак, — начал подполковник, положив на стол свои тяжёлые, крепкие руки, — что мы имеем в наличии? Говорите, господа, не стесняйтесь. Сейчас не парад, а работа.

Львов, по обыкновению, заговорил первым — тихо, но весомо:

— Имеем труп, Иван Филиппович. И это не мало.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Но вот что я заметил, пока тело не унесли. У неё горло перерезано. От уха до уха. А крови на снегу — почти нет. Совсем мало, для такой страшной раны. Значит, убивали не здесь. Сюда уже привезли — мёртвую или умирающую, но кровь уже не била. Метель, конечно, замела следы, но я уверен: место преступления — не овраг у Поклонной горы.

Назаров слушал, и на его жёстком, обветренном лице появилось то редкое выражение, которое подчинённые называли «отеческим одобрением». Он медленно кивнул, и в его седых усах, кажется, мелькнуло подобие улыбки.

— Хорошо, Платон Сергеич. Превосходно. Я сам это подметил. И доктор Троицкий, уверен, подметил — он не из тех, кто пропускает кровь. А вот прокурор наш… — Назаров не договорил, только махнул рукой. — Прокурор, как всегда, увидел лишь формуляр и собственный страх. Но вы правы: тело привезли. Значит, у нас есть не только убийца, но и тот, кто вёз. И, возможно, экипаж. Это нить.

Огарёв, сидевший до того молча, подал голос, нетерпеливо постукивая пальцами по колену:

— Нить, Иван Филиппович, но длинная. Метель всё замела. А если убийца был на лошадях — следы уже не найти.

— Найдём, Глеб Иванович, — спокойно возразил Назаров. — Не сразу, но найдём. Может и не экипаж с лошадью, но что-то да найдем. Но сейчас не об этом. Есть второе, и оно, пожалуй, важнее.

Он взял со стола чистый лист бумаги, повертел в пальцах и отложил.

— Девушка та — не православная. Это очевидно.

Огарёв нахмурился, а Львов, который до сих пор сидел неподвижно, чуть подался вперёд. Оба в один голос спросили, хотя и разными интонациями — Огарёв резко, Львов вкрадчиво:

— С чего такой вывод, Иван Филиппович?

— С того, — Назаров выдержал паузу, чтобы слова легли весомее, — что на черепаховом гребне, который держал её косу, есть изображение ангела. Но не простого ангела, а выполненного в стиле готическом. Западном.

— Помилуйте, Иван Филиппович! — воскликнул Львов, и даже его вечная невозмутимость дала трещину. — А чем, собственно, ангел наш, православный, отличается от католического? Ангел и ангел. Крылья, нимб. Может, девушке просто понравился гребень — вот и носила. Не думаю, что там какой-то особенный ангел.

Назаров поднял руку, призывая к терпению.

— А вот тут, Платон Сергеич, вы ошибаетесь. И я сейчас вам объясню, почему. Ибо сыск — это не только нюх и ноги, но и знание того, что простому глазу не видно.

Он откинулся на спинку кресла, и голос его зазвучал спокойно, почти учительски, как на лекции, — впрочем, Назаров никогда не был учителем, но в такие минуты он умел говорить так, что даже видавшие виды сыщики замирали.

— В православной традиции, — начал он, — ангелов пишут по строгим правилам, по иконописным канонам. Лик у них строгий, беспристрастный. Фигура фронтальная, статичная, тяжёлая. Крылья — жёсткие, как доспехи. Одежды — византийские, ниспадающие, без излишней красоты. Словом, ангел там — посланец Божий, грозный и величественный, а не украшение.

Он сделал паузу и продолжал, оживляясь:

— А вот в готике, на Западе, ангелы совсем иные. Тело у них изогнуто, словно они танцуют или парят — так называемый «готический изгиб». Лица живые, человечные, с мягкой, почти светской улыбкой — знаменитой «готической улыбкой», как у ангелов Реймского собора. Одежды — лёгкие, подпоясанные, с глубокими складками. И вместо тяжёлого византийского плаща — белая альба, почти прозрачная. Такой ангел — не страж, а скорее изящный посланник, почти придворный Небесной королевы.

Он поднял палец, чтобы предупредить возражение.

— Конечно, в наше время ношение такого гребня православной девушкой не сочли бы грехом. Не запретный плод. Но это был бы, знаете ли, очень смелый и красноречивый жест. Ибо в православном благочестии не принято помещать священные изображения на предметы утилитарного обихода — те, что втыкаются в волосы, лежат в кармане, трутся о гребёнки. Слишком бытовое, слишком интимное соседство. А вот в католичестве, на Западе, отношение к религиозным символам в ювелирном искусстве более свободное, более декоративное. Там и медальоны с Мадонной носят, и кресты поверх платья, и ангелов на гребнях — сколько угодно.

Он помолчал, давая подчинённым переварить услышанное, и закончил:

— И главное — латынь. Вы не видели, а я видел: с изнанки гребня вырезаны слова «Ave Maria, gratia plena». Это — четкий символ «латинства». В православной традиции не пишут таких молитв на украшениях. И уж точно не помещают их на внутреннюю сторону черепаховой пластины.

Огарёв, слушавший с нарастающим интересом, хмыкнул:

— Латынь — это ещё не всё. Мало ли кто что вырезает.

— Не всё, — согласился Назаров. — Но в сумме с ангелом, с отсутствием креста, с тем, как она была одета — складывается. А знаете, почему убийца сорвал крест? — Он взглянул на Львова, потом на Огарёва. — Потому что, возможно, она носила его поверх одежды. Так носят кресты католики — на виду, на цепочке поверх кофточки или платья. А мы, православные, носим крест под одеждой, на теле, чтобы никто не видел. Убийца сдёрнул то, что бросалось в глаза. И серьги не тронул — потому что серьги в копне волос может, не заметил. Хотя не исключаю, что и крестик снял, возможно, для вида, чтобы думали, что грабёж.

Львов медленно кивнул, и в его лисьих глазах зажглось понимание.

— Католичка, — сказал он тихо, пробуя слово на вкус. — Убитая — католичка.

— Именно так, — подтвердил Назаров. — И теперь, господа, есть нить, надо ее описание донести во всех приходах католических — может кто и узнает, большая работа понимаю.

В дверь постучали. Дежурный офицер, тот самый штабс-капитан, что докладывал вечером, внес под мышкой пухлую папку с делами.

— Ваше высокоблагородие, — вытянулся он, — все дела о пропавших женщинах за последние три месяца. Тринадцать. Двенадцать — ранее, и одно — сегодняшнее, но по нему ещё не заведено, ибо тело только что доставлено.

— Оставьте, — сказал Назаров. — И ступайте. Через час зайдите, я дам новые распоряжения.

Когда дверь закрылась, он положил руку на папку.

— А теперь, господа, — он взглянул на часы — половина третьего, — будем читать. Нужно найти среди этих тринадцати ту, которая подходит по возрасту, по одежде, по вере. Может быть, среди них есть и другие католички. Или те, кто пропал при схожих обстоятельствах. Хотя, я как понимаю, труп довольно свежий, об этом нам уточнит утром доктор, так что вряд ли что мы обнаружим. Проверить же эти списки, наша прямая обязанность.

Он открыл папку, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом бумаги и редким потрескиванием догоравших углей в печи.

За окном всё так же выла метель. Но в кабинете подполковника Назарова уже начиналось утро.

Они просидели над папками почти до восьми утра. Свечи в кабинете сменили дважды, лампу под зелёным абажуром прикручивали и снова разжигали, а за окном метель наконец устала и стихла, уступив место серому, мутному рассвету. Но в душах сыщиков света не прибавилось.

Назаров сидел, откинувшись в кресле, и потёр переносицу. Глаза слипались, голова гудела, но он знал, что сейчас нельзя ни пить чаю, ни клевать носом. Огарёв, напротив, ходил по кабинету, нервно заложив руки за спину, и то и дело поглядывал на стопку просмотренных бумаг. Львов сидел неподвижно, как изваяние, только пальцы его перебирали края очередного дела.

— Иван Филиппович, — сказал Огарёв, останавливаясь у окна, — я, конечно, не ропщу, но тринадцать дел — и ни одного подходящего. Это же не случайность.

— Не случайность, — глухо ответил Назаров. — Это закономерность. Или мы ищем не там, или убитая не числится в пропавших. А может, её ищут, но не у нас.

Львов поднял глаза:

— Как это — не у нас?

— А так, — Назаров взял со стола первое дело, раскрыл и пробежал глазами. — Вот, посмотрите. Дело номер пять: «О безвестном исчезновении мещанки Аграфены Петровой, по прозвищу Грунька-Рваная». Двадцати двух лет, росту низкого, волосом черна, лицом ряба, занималась нищенством и мелким воровством на Хитровке. Последний раз видели пьяной в трактире у Покровки. Заявила о пропаже содержательница ночлежного дома, ибо Грунька задолжала ей за угол.

Он отложил дело, взял следующее.

— Дело номер девять: «Об исчезновении девицы Марфы Козловой, девятнадцати лет, фабричной работницы с Прохоровской мануфактуры». Ростом средним, волосом тёмно-руса, телом дородна, грамоте не обучена, характера буйного. Исчезла после получки, предположительно с заезжим коробейником. Заявил мастер, ибо работница нужна была к сезону.

Он швырнул бумаги обратно на стол с таким видом, будто они жгли ему пальцы.

— Дело номер двенадцать, последнее из тех, что поступило до сегодняшней ночи: «О пропаже крестьянки Анисьи Ильиной, двадцати четырёх лет, беглой из деревни, проживавшей по подложному паспорту в Лефортове». Занятия — торговля собой в весёлом доме, знакома всему участку. Исчезла после ссоры с сутенёром. Сутенёр в камере, но молчит, как рыба.

Огарёв усмехнулся желчно:

— И что общего у этих девок с нашей убиенной? Ни роста, ни стати, ни веры, ни манер. Наша — в клетчатом платье, в шёлковых чулках, с черепаховым гребнем, с серьгами за полторы тысячи. А эти — рвань и синь. Тьфу.

— Не тьфу, Глеб Иванович, а факт, — поправил Назаров. — У нас в городе пропадают женщины двух сортов. Первый сорт — те, о которых никто не заявит, потому что их никто не ищет. Второй сорт — те, о которых заявят с большой помпой, с прокурором, с газетами, с сыском по всей Москве. Наша убитая — не из первых. Но она и не из вторых, ибо мы о ней ничего не знаем. Стало быть, есть третий сорт.

— Какой? — спросил Львов.

Назаров поднялся из-за стола, а это нам — то и предстоит узнать.

Он обернулся к столу, на котором громоздились папки.

— Так что, господа, эти тринадцать дел — для нас не помощники. Убитая наша — из другого теста. Она или католичка из хорошей семьи, или содержанка богатого человека, или иностранка, приехавшая в Москву по делам. Но её нет в наших списках. И это плохо и хорошо одновременно.

— Хорошо? — удивился Огарёв. — Это почему же?

— Потому, Глеб Иванович, — сказал Назаров, садясь обратно в кресло и потирая затёкшую шею, — что если её нет в официальных списках, значит, её ищут по-другому. Частные объявления, может, в газетах, или справки в костёлах. А мы завтра — уже сегодня — начнём с костёлов и ювелиров. Платон Сергеич, вы поедете по ювелирным лавкам с рисунком серёг. Глеб Иванович — по костёлам. Я — к доктору, а потом в католический приход к ксёндзу. И ещё… — он помолчал, собираясь с мыслями. — Надо дать запрос в гостиницы и меблированные комнаты, где останавливаются иностранцы. Если она приезжая, могла жить в «Славянском базаре» или у Дюссо.

Львов кивнул, занося в памятную книжку. Огарёв хрустнул пальцами.

— А если нигде не найдём?

— Найдём, — твёрдо сказал Назаров. — Потому что нет преступления без конца. И нет трупа без имени. Дайте срок.

Он взглянул на часы. Без четверти восемь. За окном серело, и в этом сером свете было что-то безнадёжное, как в невыстиранном белье.

— Ветлугин ещё не вернулся? — спросил он.

— Нет, — ответил Огарёв. — Должен с минуты на минуту.

— Тогда, господа, перерыв на полчаса. Умыться, выпить чаю, закусить чем Бог послал. А потом — по местам. Сегодня мы должны узнать, кто она. Иначе завтра это будет сделать труднее.