Сигнал из мёртвой орбиты

— Риск выхода? — спросила Нора.

— Ферма может быть нестабильна. Облако вторичных фрагментов. Температура тени минус сто с лишним, освещённые кромки горячие. Обычный рабочий день, только начальство слушает.

— Кто?

— Я и Юн.

— Саида может страховать.

— Саида не знает труб.

— Юн нужна на корабле.

Юн наклонилась к микрофону.

— Я уже здесь, и при нынешнем вращении второй пилот не нужен. Зато нужен человек, который заметит декомпрессию скафандра до того, как Марек закончит ругаться.

Пауза.

— Двадцать минут на подготовку, — сказала Нора. — Если датчики покажут вторичное облако, немедленный возврат.

— Принято.

— И, Марек.

— Да?

— На этот раз сначала вернись, потом доказывай, что был незаменим.

Он хотел ответить, что незаменимых деталей не бывает. Взгляд упал на тонкую каплю теплоносителя. Иногда вся система именно так и держалась — на одной детали, которой не полагалось быть последней.

Наружный шлюз открылся в чёрное пространство. Свет белого карлика не заполнял тени; он резал предметы узкими серыми гранями. Эреб был огромен и пуст. Вдалеке холодный гигант не отражал почти ничего.

Марек вышел первым. Магнитные подошвы здесь не работали: ферма была композитной, поэтому он переставлял карабины по страховочной линии. Юн двигалась следом, держа контейнер с заглушкой.

Повреждение начиналось за баком пять. Вдоль наклонной полосы обшивка испарилась; на краях застыл вспененный металл. Дальше тянулся конус вторичных осколков: пустой бак, кабельный короб, обе магистрали и основание радиаторного крыла. Само крыло три исчезло. От крыла четыре осталась выгнутая половина, медленно колебавшаяся от остаточного потока.

— Один объект? — спросила Юн.

— Один и всё, чем он сделал корабль после первого касания.

— Радиационный фон растёт.

— Реактор погашен.

— Это не реактор.

Марек посмотрел на показания её скафандра. Заряжённая пыль вокруг фермы образовывала тонкий след. Частицы должны были расходиться после удара. Вместо этого часть удерживалась рядом, поворачивая вместе с кораблём.

— Запиши, — сказал он. — Разберём, когда перестанем терять теплоноситель.

Они добрались до разрыва. Марек закрепил хомут, очистил кромку от замёрзшего металла и посадил механическую заглушку. Работать в толстых перчатках означало собирать часы руками статуи. Каждый поворот ключа занимал втрое больше времени.

— Девять минут, — сказала «Ариадна».

— До чего?

— До пересечения с неопознанным фрагментом.

Марек замер.

— Датчики показывают?

— Нет, — сказала Юн. — Я показываю.

Она всматривалась в чёрноту за его плечом, оставив приборы без внимания.

— Я помню, как он проходит через ферму. Светлая игла. Слева направо, над твоей головой.

— Насколько над?

— В той памяти у тебя не было головы после удара.

Марек затянул следующий болт.

— Очень точная медицина.

— Возвращаемся.

— Два болта.

— Нора приказала при угрозе немедленно вернуться.

— Датчики угрозы не показывают.

— Я показываю.

Он повернул голову к Юн. За прозрачным забралом её лицо было белым. Не от паники — она уже выбрала, что считать правдой, и боялась только не успеть убедить его.

— С какой стороны игла? — спросил Марек.

— Вдоль фермы, сектор одиннадцать.

— Тогда прятаться в шлюзе поздно. Дай мне двадцать секунд.

Он закрепил ключ страховкой, переставил ноги и прижался к обратной стороне силовой балки. Юн сделала то же. Марек запустил затяжку дистанционным приводом.

На семнадцатой секунде датчик пыли зарегистрировал всплеск.

На восемнадцатой тонкая светлая черта прошла там, где только что находился шлем Марека. Она не светилась сама — отражала белый карлик. Ударилась в остаток радиатора и исчезла. По ферме прошла дрожь.

Заглушка встала на место.

Марек обнаружил, что задержал дыхание.

— Теперь возвращаемся, — сказала Юн.

Он не спорил.

Внутри шлюза она проверила его зрачки прежде, чем сняла собственный шлем.

— Ты мне веришь? — спросила она.

— Я верю, что осколок существовал.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Пока шлюз наполнялся воздухом, Марек смотрел через маленькое окно на пыль. Частицы вновь собирались в тонкую дугу. Статистически допустимо. Физически возможно. Ему не нравились вещи, которые оправдывали себя этими словами.

Из-за второго осколка Нора на тридцать минут собрала всех в центральном убежище. «Ариадна» ещё не могла построить надёжную карту вторичного облака, а водяные баки вокруг отсека давали лучшую защиту от мелких фрагментов и излучения.

Убежище было рассчитано на солнечную бурю, а не на совместное молчание. Шесть кресел стояли слишком близко. Колени Льва упирались в сумку Саиды, локоть Марека — в медицинскую панель Юн. После выхода из скафандра у него промокли волосы; капли пота собирались на висках и уходили в вентиляцию.

— Обязательный приём жидкости и ста двадцати килокалорий, — сказала «Ариадна».

— Мы только завтракали, — ответил Марек.

— Семь часов назад.

— Очень длинный завтрак.

Из ниш вышли пищевые пакеты. Нора взяла свой и не открыла. Лев закрепил пакет на бедре, освободив руки для панели.

— Убери, — сказала Нора.

— Мне нужно пересчитать траекторию фрагмента.

— «Ариадна» считает.

— Она только что не увидела его до восемнадцатой секунды.

Юн опустила глаза.

Нора сняла панель с липучки на его колене и прикрепила к стене за своей спиной. Лев потянулся следом, но останавливаться в тесном отсеке было негде. Он выдохнул через нос и открыл пищевой пакет.

Саида держала на ладони прозрачную коробку с контрольными спорами. Крепление на крышке треснуло при ударе. Внешний корпус остался герметичным, однако одна пломба сместилась на долю миллиметра.

— Контейнер пережил старт лучше тебя, — сказал Элиас.

Это была фраза из её личного сообщения отцу. Саида посмотрела на него так, что он сразу понял ошибку.

— Ты слышал?

— В общем пакете перед закрытием. Я не должен был повторять.

— Не должен был.

Элиас кивнул и занялся своим рационом. Пакет не открывался. Он долго искал насечку, нашёл и потянул не с той стороны.

На двадцать первой минуте «Ариадна» включила программу психологической стабилизации. Без предупреждения в отсеке зазвучал дождь.

Шум был записан на Земле: крупные капли били по листьям, вода текла по металлическому желобу, где-то далеко проехала машина. Общий прощальный пакет содержал двенадцать таких фонограмм для людей, которые месяцами не увидят открытого неба.

Нора подняла голову.

— Выключить.

— Оставь, — сказала Саида.

Командир посмотрела на неё. Саида всё ещё держала повреждённый контейнер.

— На минуту, — добавила она.

Нора не повторила приказ.

Элиас слушал дождь, нахмурившись.

— Не похож, — сказал Марек.

— На что?

— На плохо закрытый клапан. Клапан меняет частоту.

— Это был техник из детства. Я не обещал точность.

— Тогда предъявишь претензию, когда вернёмся.

Элиас прижал пищевой пакет к груди и ничего не ответил.

Юн закрыла глаза. На её щеке осталась тонкая красная линия от края шлема. Нора сидела прямо, не касаясь подголовника. Лев жевал слишком быстро и смотрел на выключенную панель.

Марек обнаружил в своём аварийном кармане личный коммуникатор. При ударе тот сам перешёл в защищённый режим. На экране мигало непрослушанное сообщение Иды, отправленное ещё у Урана и сохранённое для первого дня после перехода.

Он убрал коммуникатор обратно.

Дождь закончился через минуту сам. Вентиляция убежища сразу показалась слишком громкой.

— Новых пересечений не обнаружено, — сообщила «Ариадна». — Доверительный предел карты повышен до девяноста девяти целых девяти тысячных. Можно покинуть убежище.

Никто не двинулся первым.

Потом Нора открыла свой пакет, выдавила в рот одну порцию и отстегнула ремни.

— Марек, контур. Лев, траектория. Юн — со мной.

Они выбрались по очереди. Саида задержалась, чтобы закрепить коробку со спорами в отдельной нише. Элиас помог ей, не касаясь контейнера.

После заглушки можно было открыть обходной контур. Марек отправился в машинный отсек один — вопреки новому правилу, но в пределах видимости камер. Он снял панель у распределительного коллектора и увидел, что поток уже идёт.

Сначала это показалось хорошей новостью.

Между основной трубой и аварийным ответвлением стоял дополнительный узел. Низкий, широкий, собранный из двух штатных теплообменных кассет, разрезанных и сваренных под углом. Такую конструкцию Марек отверг на раннем этапе проекта: она создавала лишний вихревой карман. В окончательных схемах её не было.

На кожухе темнели следы долгой работы. Уплотнение стало хрупким, металл вокруг креплений был усыпан микротрещинами.

Узел принимал поток из повреждённого контура и отдавал его в уцелевшую ветвь. Без него жидкий металл уже залил бы машинный отсек или застыл в тупике.

Марек выключил автоматический анализ и достал ручной спектрометр. Сплав был корабельным, из ремонтного запаса. Изотопные повреждения соответствовали десятилетиям нейтронного фона.

Он провёл пальцами по шву.

Сварщик всегда оставлял почерк — последовательность решений: где задержал дугу, где изменил угол, как вывел конец шва. Этот делал человек, который не любил возвращаться к уже пройденному участку и предпочитал исправлять ошибку следующим движением.

Марек знал только одного такого человека.

На внутреннем крае кожуха были процарапаны три короткие риски.

Его метка.

Он смотрел на них, пока «Ариадна» не спросила:

— Главный инженер, вам требуется медицинская помощь?

— Нет.

— Вы неподвижны сто сорок две секунды.

— Я думаю.

— Это состояние не отличается от потери сознания для текущей камеры.

— Учись терпению.

Он сфотографировал узел отдельным старым фотоаппаратом из аварийного комплекта, записал массу, снял микропробу и только тогда вызвал Нору.

Командир пришла с Юн. Марек показал узел, не начиная с вывода.

— Его нет на схеме, — сказала Нора.

— Есть в цифровом архиве сборки, — ответила «Ариадна». — Обновляю отображение.

На проекте появилась деталь.

Марек почувствовал холод, хотя машинный отсек был перегрет.

— Её не было секунду назад.

— Она присутствует во всех предстартовых версиях, доступных мне, — сказала «Ариадна».

— Я их утверждал.

— Подпись подтверждена вашим ключом.

Юн не приближалась к коллектору.

— Это та рука? — спросила Нора.

— Что?

— Которую Юн помнила обожжённой.

Марек посмотрел на левую ладонь. Потом на три риски.

— Да.

Он рассказал всё: свой почерк, материал, возраст.

Нора слушала, не перебивая.

— Может ли узел быть причиной аварии? — спросила она.

— Нет. Он нас спас. Или спасёт до первого вихревого удара. Я не знаю, зачем поставил бы его так.

— Ты его поставил?

— Тот, кто работал моей рукой.

Юн закрыла глаза на секунду.

— В моей памяти он был, — сказала она. — Я охлаждала твою руку рядом с ним.

— Полезное дополнение.

— Марек.

— Я не на тебя злюсь.

Это была правда. Он злился на металл за то, что тот перестал быть свидетелем, которому можно доверять.

«Ариадна» закончила расчёт повреждений. Проекция корабля медленно вращалась над узлом. Серые зоны были потеряны, жёлтые работали с ограничениями.

— Непрерывная электрическая мощность ограничена двадцатью тремя процентами номинала, — сказала она. — Доступная площадь теплоотвода — пятьдесят восемь процентов с учётом аварийного коллектора. Контур регенерации атмосферы B разрушен. Контур A способен поддерживать экипаж при сниженной активности.

— Сколько? — спросила Нора.

— До достижения опасной концентрации углекислого газа — двадцать три дня при текущем составе экипажа. Оценка ухудшится при росте нагрузки или отказе сорбентов. Потеря рабочего тела сократила расчётный манёвренный запас на тридцать четыре процента.

— До точки Лакуны?

— Вернуться к геометрической точке возможно. Удержать там корабль и открыть коридор — нет.

Нора посмотрела на старый узел, который спас их и которого не должно было быть.

— Значит, — сказала она, — у нас двадцать три дня, один большой манёвр и чужая система.

— Два манёвра, если не планировать остановку, — заметил Марек.

— Я планирую.

Белый карлик светил сквозь маленький иллюминатор машинного отсека. Рядом с ним на тактической схеме медленно поднималась третья планета — почти невидимая, окружённая слабым магнитным шумом.

Предупреждение велело к ней не приближаться.

Только там поле пульсировало в том же ритме, в каком закрылась Лакуна.

Глава 4. Третья планета

Белый карлик не освещал командный модуль — он вырезал в нём тени.

Нора видела звезду между двумя рёбрами сенсорной фермы: маленькую, резкую, почти белую, с едва заметной краснотой по краю. Зрачок не мог решить, далеко она или находится прямо на стекле. Все привычные звёзды вокруг неё были другими. Это простое обстоятельство почему-то действовало сильнее закрывшейся Лакуны.

За кормой больше не было ничего, что можно было бы назвать дверью.

— Температура третьей шины снова растёт, — сказала «Ариадна». — Ноль целых семь десятых градуса за последние девять минут.

— Причина?

— Остаточное тепло в ферме, неравномерная циркуляция или ошибка двух датчиков. Вероятности сопоставимы.

До перехода «Ариадна» не говорила такими фразами. Она выбирала наиболее вероятное объяснение и называла его первым. Теперь каждый ответ напоминал разложенные на столе инструменты: вот три, любой может оказаться тупым.

Нора оттолкнулась от поручня и проплыла к тактическому столу. Жилой барабан оставался застопорен. После удара никто не предлагал вернуть вращение: подшипники были целы, но запуск требовал мощности, которой у них не было, и создавал нагрузку на повреждённую ферму. В невесомости красные контуры аварийной схемы казались особенно спокойными.

Носовая гермозона была серой. Одно радиаторное крыло — чёрным. Второе мерцало жёлтым: часть каналов Марек сумел перекрыть, часть продолжала медленно терять жидкий металл в ловушки на ферме. Бак рабочего тела больше не мигал. Его уже нечего было спасать.

— Изменения за последний час, — сказала Нора.

— Новых утечек нет. Расчётный предел по углекислоте уменьшился на пятьдесят три минуты из-за нагрузки ремонтной группы. Аварийный коллектор стабилизировал поток, однако его цифровая история по-прежнему не согласуется с независимым анализом износа.

Последняя оговорка была новой. До перехода «Ариадна» назвала бы одну запись ошибочной. Нора оставила несогласованность в журнале.

— Сколько до совета?

— Все уже ждут.

Она задержала ладонь над схемой. В сером носовом отсеке остались масс-спектрометр высокого разрешения, половина стерильного бокса и два резервных гироскопа. Она сама закрыла переборку, когда там ещё работали камеры и датчики давления показывали воздух. Если бы ждала сорок секунд, ударная трещина дошла бы до лабораторного кольца.

Если бы.

Это слово переживало вакуум лучше людей.

Нора выключила схему и открыла связь:

— Начинаем.

Из-за экономии энергии лица экипажа появились на столе не объёмными проекциями, а шестью плоскими окнами. Марек подключился из мастерской. На щеке у него темнел след герметика, под глазами лежали серые полосы. Юн сидела в медицинском отсеке, пристёгнутая двумя ремнями; она сняла шлем, но ещё не переоделась после выхода. Саида и Элиас находились в уцелевшей лаборатории. Лев был здесь, в командном модуле, у навигационного поста.

Нора не стала предлагать варианты.

— Марек. Что нужно кораблю?

— Площадь теплоотвода. Не энергия, не топливо. Можем сжечь всё, что осталось, и свариться рядом с полным реактором. — Он провёл тыльной стороной ладони по лицу. — Нужен листовой проводник, капилляры, хороший диэлектрик. Проводник я вырежу из «Мелпомены», если придётся. Диэлектрик печать не даст. Не с такой чистотой и не за два дня.

— Где взять?

— В каталоге поставщиков у Эреба адресов нет.

— Марек.

Он вздохнул.

— Во втором поясе есть силикатные тела. Спектр некоторых похож на слоистую керамику. Это не значит, что они годятся. Это значит, что больше ничего рядом нет.

Нора вывела карту. После перехода «Тезей» оказался не в плоскости системы, а над ней, у вытянутого языка обломков, выброшенных с орбиты второго мира. Основная масса пояса лежала далеко, ближе к тусклой звезде. Но несколько древних траекторий вытягивались наружу и пересекали их путь к газовому гиганту. До ближайшего плотного участка — девять часов на нынешней скорости.

— Саида?

— Дистанционный спектр не отличит природную слоистую породу от обработанного материала. Нужен образец. «Мелпомена» сможет взять его без выхода людей.

— Сможет? — спросил Марек.

— Если ты вернёшь ей второй манипулятор.

— Я верну ей половину второго манипулятора.

— Значит, она возьмёт маленький образец.

Нора перевела взгляд на Льва.

— Что нужно навигации?

Он развернул над столом орбиты. Три тусклые дуги окружили белый карлик. Первая была почти кругом. Вторая распадалась на облако линий. Третья уходила далеко вправо, к холодной планете, которую оптика показывала лишь тёмным диском на фоне звёзд.

— Нам нужен не ремонт, — сказал Лев. — Нам нужен якорь.

— Ремонт тоже пригодится, — заметил Марек.

Лев не повернул головы.

— Лакуна закрылась не случайно. Последние восемь секунд её распада модулированы периодом одиннадцать целых девять сотых секунды. Тот же период есть в радиоспектре Эреба-3.

На столе возникли два графика. Пики совпали почти точно.

— Насколько почти? — спросила Нора.

— Фазовая ошибка меньше трёх тысячных.

— Естественный общий источник?

— Белый карлик слишком медленный. Вращение третьей планеты слишком медленное. Это внутренняя гармоника её магнитосферы.

Саида приблизила один из спектров.

— Или гармоника аппаратуры, прошедшей через одно и то же поле.

— Три независимых приёмника.

— Все на одном корабле.

— Который сейчас единственный корабль в системе.

— Поэтому слово «доказано» пока рано.

Лев пожал плечами, но Нора увидела, как его пальцы легли на край пульта. Не нервно. Слишком привычно — как на кафедре перед возражением, которое он уже слышал.

— Покажи объект, — сказала она.

Над тёмным диском планеты появилась сетка. Вначале Нора приняла тонкую неровную дугу за ошибку синтеза. «Ариадна» увеличила изображение, и дуга рассыпалась на точки, нити, редкие яркие узлы. Они не образовывали корпуса. Они вообще не образовывали ничего, чему человеческий глаз доверил бы слово «объект».

— Предварительный размер сорок один километр, — сказал Лев. — Масса не определяется. Радиолокационное сечение меняется в двадцать раз за один оборот.

— Орбита?

— В этом проблема.

Он наложил расчётную траекторию. Красная линия ушла от белой уже через два часа модельного времени.

— Если это пассивное тело, оно должно потерять высоту и пройти на четыреста километров ближе к планете за последние сутки. Оно осталось на месте. Коррекция не импульсная. Нет струи, выброса массы, реактивного следа. Объект непрерывно обменивается импульсом с магнитным полем.

Элиас, до этого молчавший, сказал:

— Мёртвая орбита.

— Что? — спросила Юн.

— Орбита, которая существует только потому, что кто-то всё время не даёт ей стать орбитой.

Марек хмыкнул:

— Назови это подвесом. Слова не починят радиатор.

— «Подвес» предполагает того, кто подвесил. «Мёртвая орбита» пока предполагает только невозможность.

Нора увеличила планету. Холодный гигант был третьим телом лишь по старому каталогу «Нерея». В свете белого карлика он почти не существовал; его выдавал инфракрасный ореол и огромная, многослойная магнитосфера на приборной карте.

«Не приближайтесь к третьей планете».

Предупреждение произнесли их голоса. В том числе её голос.

— Элиас, — сказала Нора. — Если сообщение настоящее, что означает наше движение к планете?

— Для кого?

— Для отправителя.

— Не знаю. Но исполнить приказ — тоже ответить. Если отправитель может наблюдать выбор, молчание не нейтрально.

— А если не может?

— Тогда это просто приказ из возможного будущего, составленный людьми, которые знали больше нас и не смогли объяснить почему.

— Удобная формулировка, — сказал Марек. — Что ни сделай, всё разговор.

— Так работает значение. Не я это придумал.

Юн подняла руку, хотя в канале это было не нужно.

— Медицинское замечание. Мы не спали после перехода. Ни одно решение сейчас не будет принято экипажем в штатном состоянии.

— Сколько времени нужно? — спросила Нора.

— Шесть часов дадут больше, чем ещё шесть часов спора.

— Через девять часов мы войдём во внешний язык пояса, — сказал Лев. — Для безопасного прохода коррекцию надо начать через сорок минут.

Юн посмотрела на него:

— Тогда формулирую иначе. Усталость уже часть цены, а не повод отложить её подсчёт.

Нора попросила «Ариадну» оставить на карте только те области, которых корабль достигал с нынешним запасом рабочего тела. Большая часть системы погасла.

Возле точки выхода появилась красная дата: через девятнадцать суток их вынесет из удобной плоскости. Марек добавил пределы сорбента и температуры. Даже при отключённых лабораториях ожидание растягивало жизнь лишь до пяти недель.