Ложь, напечатанная курсивом

В машине — старой «Логане» бежевого цвета, пахнущей псиной и бензином — Штольц молчал целых пять минут. Потом включил «дворники», разгоняющие мелкий дождь, и спросил:

— Расскажите про вашу жизнь. Не всю, только то, что относится к делу.

— Я ничего не скрываю, — ответила Вера.

— Все скрывают. Я не прошу рассказывать тайны. Просто поймите: если мы ввязываемся в это дело, то на другой стороне — человек, который убил Лику, убил Фроста и, возможно, убьёт ещё кого-то. Этот человек умеет ждать. Он ждал десять лет, чтобы написать книгу. Или не он написал — неважно. Важно, что он не боится убивать. А вы — вы хрупкая девушка, которая читает детективы и пьёт сладкий кофе.

— Я не хрупкая, — сказала Вера, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я одна живу с восемнадцати лет. У меня нет семьи, нет мужа, нет детей. Только работа. И если я не докопаюсь до правды в этом деле, я не смогу смотреть в зеркало. Потому что я читала дневник убийцы и ничего не сделала. Это хуже, чем быть хрупкой.

Штольц бросил на неё быстрый взгляд. Убрал руку с рычага переключения передач.

— Ладно, — сказал он. — Будем работать.

Машина выехала на набережную. Слева, сквозь сетку дождя, чернела вода Фонтанки. Справа проплывали дома с лепниной, колоннами, потрескавшейся штукатуркой — остатки империи, которая уже ничего не значила.

Вера достала из рюкзака распечатку курсива и перечитала последнюю фразу: «Я ушёл. Никто не видел. Никто не узнает».

Но кто-то узнал. Кто-то написал это. И кто-то убил писателя, который решил опубликовать правду.

И теперь они ехали по мокрой дороге в посёлок, где на старом дачном участке лежало тело человека, чьё имя было напечатано на титульном листе, но кто был настоящим автором — никто не знал.

— Штольц, — сказала Вера, когда они проезжали мост через Неву, — а вы верите в совпадения?

— Нет, — ответил он. — Я верю в улики. Совпадения придумали трусы, чтобы оправдать своё бездействие.

Дождь усилился. «Дворники» заскрежетали по стеклу. Фары выхватывали из темноты дорожные знаки, мокрый асфальт и редкие фигуры пешеходов, спешащих домой, в тепло, в безопасность.

Вера смотрела на воду и думала о Лике. О девушке, которая пошла на встречу с убийцей в красном платье. Она не знала, что идёт умирать. Может быть, она шла на свидание. Может быть, шла спасать кого-то. Может быть, просто гуляла и случайно оказалась не в том месте.

Текст курсива не давал ответа на вопрос «почему». Только «как». И это было самое страшное — знать, как убили, но не знать, за что.

Вера перечитала строчку, которую запомнила наизусть: «Я хотел сохранить её улыбку, но сохранил только тишину».

Машина свернула на Приморское шоссе. До Лисьего Носа оставалось двадцать минут. Двадцать минут до тела. Двадцать минут до лестницы, с которой упал единственный человек, знавший правду.

— Штольц, — сказала Вера.

— М?

— А если мы опоздаем? Если полиция уже всё забрала, всё упаковала, и мы ничего не найдём?

Штольц молчал так долго, что Вера уже решила — он не ответит. Но он ответил, когда они проезжали мимо заправки с пустыми колонками:

— Тогда будем искать то, что они не заметили. Полиция ищет улики. А мы будем искать ложь, напечатанную курсивом.

Вера закрыла глаза. В темноте за веками возникла строчка, которую она не читала, но почему-то знала наизусть. Или придумала только что?

«Правда всегда выглядит слишком ровно, чтобы в неё поверили».

Она открыла глаза. Дождь кончился так же внезапно, как начался. В разрыве туч показалось солнце — бледное, осеннее, холодное.

До Лисьего Носа оставалось десять минут.

Глава 3. Литературный негр

Посёлок Лисий Нос встретил их запахом водорослей, сырой древесины и запустения. Дорога от шоссе к заливу шла через сосновый лес, где деревья росли криво, словно их воспитывал злой великан. Дачи здесь были старые — дореволюционные, с башенками и резными наличниками, и новые, стеклянные, похожие на аквариумы. Дом Фроста стоял на самом краю, почти у воды.

Штольц припарковался за пятьдесят метров до калитки, чтобы не привлекать внимания. Дом был двухэтажным, деревянным, выкрашенным в тёмно-серый цвет, сливающийся с небом. Окна первого этажа заколочены фанерой. Окна второго — зияли чёрными провалами. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый, как свеча в тыкве.

— Полиция уехала, — сказал Штольц, разглядывая двор в бинокль. — Машин нет. Ограждение снято. Либо они закончили, либо им плевать.

— Как плевать?

— Дело об убийстве всегда громкое, когда убит миллионер или чиновник. А тут писатель. Да ещё и затворник, которого никто не знает в лицо. Для полиции это несчастный случай. Падение с лестницы — смерть от бытовой травмы. Через три дня забудут.

Они вышли из машины. Ветер дул с залива, холодный, солёный, как слёзы. Вера запахнула пальто. Под ногами хрустел гравий — мелкий, острый, насыпанный недавно, чтобы машины не вязли в грязи.

— Идём, — сказал Штольц. — Только тихо. И ничего не трогайте без перчаток.

— У меня нет перчаток.

— Тогда ничего не трогайте вообще.

Калитка оказалась незапертой. Двор был запущен — газетная трава по колено, ржавые качели, куча дров, сложенная у стены дома, и старый колодец, заваленный досками. В углу двора — будка, но собаки не было. Или была, но её забрали.

Крыльцо скрипело под ногами. Дверь в дом была приоткрыта. Штольц толкнул её плечом, и они вошли внутрь.

Запах. Первое, что почувствовала Вера — запах старого дерева, табака и ещё чего-то сладкого, приторного, похожего на цветы. В прихожей было темно. Штольц включил фонарик на телефоне и осветил стены. Они были увешаны фотографиями — не людей, а деревьев. Стволы, ветки, корни. Чёрно-белые, в рамках под стеклом.

— Он был дендрофилом? — спросила Вера шёпотом.

— Не знаю такого слова.

— Любитель деревьев.

— Возможно. Или просто прятал лица за стволами.

Они прошли в гостиную. Большая комната с низким потолком и печью в углу. В центре — письменный стол, заваленный бумагами. На столе — пепельница, полная окурков, чашка с засохшим кофе, несколько книг в твёрдых переплётах и пишущая машинка. Старая, механическая, марки «Москва», выпуск пятидесятых годов.

Штольц подошёл к столу, наклонился, рассмотрел машинку.

— Здесь недавно печатали, — сказал он. — Бумага в валике ещё свежая. Он писал до самой смерти.

Вера подошла ближе. В машинке был зажат лист — половина страницы, набранная обычным шрифтом, без курсива. Текст был обрывистым, как телеграмма:

«…не могу больше скрывать. Если они узнают, что курсив — не я, а она, то убьют и её. Надо уничтожить гранки. Но поздно. Тираж уже в печати. Единственный выход — признаться. Но кому? Полиция не поверит. Журналисты…»

Фраза обрывалась. Дальше — только клавиши, нажатые впустую: ряд букв «йцукен», потом пустота.

— Он не допечатал, — сказала Вера. — Кто-то прервал его.

— Или он сам вскочил, услышав шум, побежал к лестнице и упал, — добавил Штольц. — Вопрос: что он услышал?

Он осветил фонариком пол вокруг стола. Ничего особенного — пыль, крошки от печенья, несколько опавших канцелярских скрепок. Но у ножки стола — тёмное пятно.

— Это кровь? — спросила Вера.

Штольц присел на корточки, провёл пальцем по пятну (без перчаток — видимо, забыл о своём же правиле), понюхал.

— Кофе, — сказал он. — Пролили, но не вытерли. Значит, Фрост был один, когда это случилось. Не стал убирать, потому что писал. Или потому, что кто-то пришёл и отвлёк.

— Лестница где?

— В конце коридора. Идём.

Коридор был длинным, узким, с тремя дверями по правой стороне — видимо, спальни. Стены здесь были голыми, без фотографий, но на одной из них — прямо напротив лестницы — висело зеркало в тяжёлой дубовой раме. Зеркало было мутным, с пятнами, похожими на оспины.

— Смотрите, — сказал Штольц, останавливаясь.

Он направил фонарик на зеркало. В отражении было видно начало лестницы — широкие ступени, перила из кованого железа, и тёмный пролёт вниз.

— Он мог видеть, кто поднимается, ещё до того, как тот войдёт в коридор, — сказал Штольц. — Если, конечно, в доме был свет.

— А был?

Они прошли к лестнице. Ступени были деревянными, старыми, с потёртостями посередине. На третьей ступени снизу — тёмное пятно, побольше, чем пятно кофе на столе.

Штольц достал из кармана куртки маленькую лупу, присел.

— Кровь, — сказал он уверенно. — Засохшая. И след от подошвы. Кто-то наступил в кровь, потом пошёл дальше.

— Но полиция же должна была это заметить!

— Полиция заметила. Но если они решили, что несчастный случай, то кровь на лестнице — это следствие падения. Ударился головой о ступеньку, кровь, потом съехал вниз. Всё логично. Нелогично другое.

Он поднял голову, посветил на перила. На кованом железе, на высоте примерно метра от пола, была чёткая вмятина.

— Видите? — спросил он. — Перила прогнулись. Это не от падения. Падающий человек ударяется о ступени, а не сгибает железо. Железо гнётся от рывка. Кто-то схватился за перила, чтобы не упасть — или чтобы удержать другого.

Вера почувствовала тошноту. Не от страха — от понимания. Элиас Фрост не упал. Его столкнули. Или он прыгнул, спасаясь от кого-то.

— Нам нужно уходить, — сказала она. — Если полиция вернётся…

— Успеем, — ответил Штольц. — Но сначала — спальня.

Он развернулся и пошёл обратно по коридору, открывая одну дверь за другой. Первая комната — пустая, с голыми стенами и матрасом на полу. Вторая — библиотека: стеллажи до потолка, книги в кожаных переплётах, запах пыли и времени. Третья — рабочий кабинет.

Кабинет Фроста был маленьким, метров двенадцать. Здесь не было пишущей машинки — только компьютер. Старый, громоздкий монитор, системный блок на полу, клавиатура, засыпанная хлебными крошками. На стене — распечатка, приколотая кнопками. Большая схема, похожая на генеалогическое древо, но вместо фамилий — буквы. Буквы, складывающиеся в слова. Вера насчитала семь имён. Седьмое — Лика.

— Это его роман, — сказала она. — Схема персонажей.

— Нет, — ответил Штольц, рассматривая схему в лупу. — Это схема реальных людей. Смотрите.

Он показал пальцем на верхнюю строчку: «Фрост — псевдоним — настоящее имя неизвестно». Ниже стрелка к «Ложкин Д. — литературный негр». Ниже — ещё стрелка к «Мещерская Л. — прототип». И справа — отдельно, обведённое красным — »????? — истинный автор курсива».

— У Фроста был соавтор, — сказал Штольц. — Человек, который писал за него. Литературный негр. Фрост только редактировал и подписывался.

— Откуда вы знаете?

— Из этой схемы. Ложкин Д. — Даниил Ложкин. Я такое имя слышал. Года три назад был скандал в литературной тусовке — молодой филолог утверждал, что известный писатель украл его рукопись. Потом парень исчез.