Почему ты не спросил меня вчера?

— Какое? — спросит Марк, ещё не понимая, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».

— Я думаю, ей не дали спросить то, что она хотела спросить. Или она не успела. Приезжай, Вебер. И захвати её фотографию. Нам нужно поговорить о том, что вы видели вчера.

Но до этого завтрашнего утра оставалось ещё десять часов. Десять часов, в течение которых Марк Вебер, тридцатилетний репортёр, который знал цену словам и не знал цены молчанию, лёг спать, выключил телефон и не услышал ни одного из четырёх звонков, которые Марен сделала ему в промежутке между одиннадцатью ночи и часом ночи.

Не услышал.

Или не захотел услышать.

Это различие станет главным вопросом всей его оставшейся жизни.

Глава 2. Похороны ответов

Утро следующего дня не наступило. Оно ворвалось в жизнь Марка Вебера, как выстрел из того самого ружья, которое он видел вчера в кабинете банкира. Резко, грязно, неожиданно.

В семь тридцать зазвонил домашний телефон. Марк, который лёг в два ночи после бессмысленного пересматривания новостей по телевизору, сначала не понял, где находится. Потом нащупал трубку на тумбочке, поднёс к уху и услышал голос Клауса Рихтера — не тот вчерашний, насмешливый и усталый, а другой, какой-то плоский, лишённый интонаций.

— Вебер, ты спишь? — спросил следователь.

— Уже нет, — ответил Марк, протирая глаза. — Что случилось?

— Случилось то, что не должно было случиться. Твоя подруга из архива. Марен Клейн.

Сердце Марка пропустило удар. Он сел на кровати, нашаривая ногами тапочки.

— Что с ней?

— Она умерла, — сказал Клаус без всякой подготовки. Так, будто сообщал о погоде за окном. — Сегодня ночью. Предварительно — смесь алкоголя и снотворного. Выглядит как несчастный случай. Или самоубийство.

Марк замер. В голове пронеслась вчерашняя сцена: Марен в дверях траттории, её испуганные глаза, её голос, срывающийся на шёпот. «Завтра, Марк, может быть поздно». Она знала. Она что-то знала, что должно было случиться именно сегодня ночью. Или, может быть, она чувствовала, что сегодня ночью случится что-то с ней.

— Ты уверен? — спросил он глухо.

— Уверен настолько, насколько можно быть уверенным до вскрытия, — ответил Клаус. — Но я тебе скажу вот что, Вебер. Я видел много смертей. От несчастных случаев, от самоубийств, от убийств. И у меня натренированный глаз. В её квартире что-то не так. Что-то не складывается. Ты знал её лучше меня. Приезжай. Может, заметишь то, что я пропустил.

— Куда приезжать?

— На место. Улица Лидендорф, дом четырнадцать, квартира двадцать три. Подъезд оцеплен, но я скажу дежурному, чтобы пропустил тебя. И Вебер… захвати вчерашнюю статью. Ту, про самоубийство банкира. Мне кажется, эти две смерти связаны.

— Чем? — спросил Марк, хотя уже знал ответ.

— Пока не знаю. Но Марен вчера в архиве запрашивала материалы по старому делу об убийстве танцовщицы. А это дело, как выяснилось, имеет прямое отношение к господину Бреннеру, покойному банкиру. Ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — сказал Марк, хотя на самом деле не понимал ничего. Точнее, понимал слишком много, и это «слишком много» пульсировало в висках тяжёлой, болезненной пульсацией.

Он положил трубку и долго сидел на краю кровати, глядя в стену. На стене висела фотография, которую он сделал прошлым летом в парке. Марен в соломенной шляпе, с книгой в руках, смеётся над чем-то, что он сказал. Ирония судьбы: он помнил тот день, но совершенно не помнил, что тогда сказал. А она, наверное, помнила. Она помнила всё.

Квартира на Лидендорф оказалась типичной берлинской «старой застройкой»: высокие потолки, лепнина на стенах, паркет, который скрипел при каждом шаге. Подъезд пах кошками и капустой — кто-то на первом этаже варил суп, несмотря на ранний час. У дверей квартиры двадцать три стояли двое полицейских в форме, которые проводили Марка тяжелыми взглядами, но пропустили без лишних слов — Клаус слово сдержал.

Внутри было светло. Слишком светло для места, где только что умер человек. Марк ожидал увидеть полумрак, задёрнутые шторы, беспорядок. Но комната выглядела так, будто хозяйка просто вышла на минуту и сейчас вернётся. Книги аккуратно стояли на полках, на столе — чашка с остатками чая, рядом — диктофон и стопка бумаг. На подоконнике — герань в горшке, политая, живая.