Калибр 12. История уральского стрелка

Я киваю, завороженно глядя на то, как блестящий металл скользит в моих детских пальцах. Я чувствую его вес. В этом весе есть истина. В нем нет лжи. Пистолет не притворяется твоим другом. Он просто выполняет свою функцию.

— А что за работа? — спрашиваю я.

Отец поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз. У него тяжелый взгляд. Люди говорят «тяжелый взгляд», но мало кто понимает, что это значит физически. Это когда ты чувствуешь давление на своей макушке, словно на тебя положили невидимую ладонь.

— Работа по защите порядка. Или по его восстановлению.

В тот момент я понял главное: мир делится на тех, у кого есть инструменты для работы с реальностью (власть), и на всех остальных. Я был «остальными». Я был слабым.

Воспоминание: Больница.

Мне три года. Я задыхаюсь. Пища не проходит в желудок, стоит колом в горле, вызывая рвоту при каждой попытке поесть. Я помню белые халаты и запах страха — моего страха перед этими людьми в масках.

— Кирюша, потерпи, — шепчет мама, но её голос доносится как из-под воды.

Операция на пищеводе. Они режут меня живьем (наркоз тогда был слабее или я был слишком мал). Я помню холод операционной и резкую, ослепляющую боль в грудине. Это было мое первое столкновение с насилием со стороны системы (медицины). Они вторглись в меня без моего согласия, чтобы «починить». Они спасли мне жизнь, но сломали что-то внутри.

Вернемся в квартиру.

Отец встает с кресла и идет на кухню. Я слышу звон посуды.

— Опять ты играешь с этой дрянью? — голос матери режет тишину как нож масло.

Она стоит в дверном проеме кухни, вытирая руки полотенцем. В её глазах нет тепла ко мне. В них усталость и раздражение.

— Это не игра, мама. Это механика.

— Механика… — передразнивает она с горечью. — Ты бы лучше так учебник физики штудировал! Или математику! Ты же у меня умный! Ты же у меня идеальный ребенок!

Слово «идеальный» она произносит с такой интонацией, словно это проклятие или тяжелая ноша, которую она вынуждена нести ради соседей и учителей. Она постоянно твердит это: «Идеальный ребенок не дерется», «Идеальный ребенок получает пятерки», «Идеальный ребенок должен быть благодарен».

Я ненавижу это слово.

«Идеальный» означает «соответствующий чужим ожиданиям». Это значит быть пустым сосудом, который другие наполняют своими желаниями. Мать хотела видеть отличника в очках, а получила молчаливого ребенка с длинными волосами и странным блеском в глазах.

Отец возвращается из кухни со стаканом чая.

— Оставь его, Света. Пусть разбирает. У парня руки правильно поставлены.

Мать фыркает и уходит обратно к плите.

В этот момент я чувствую странное единение с отцом. Мы оба понимаем язык вещей: металла, механизмов, законов физики. Мы понимаем язык силы и порядка. Мать говорит на языке эмоций и социальных норм — языке лжи и компромиссов.

Я вставляю магазин обратно в рукоять пистолета. Щелчок звучит как приговор фальшивому миру моей матери.

Возвращение: Камера СИЗО Североуральска

Резкий лязг замка вырывает меня из прошлого так же грубо, как скальпель хирурга вырвал меня из детства много лет назад. Дверь камеры открывается со скрежетом несмазанных петель.

В проеме стоит надзиратель — молодой парень с прыщавым лицом и пустыми глазами.

— На прогулку.

Я смотрю на свои костыли у койки. Подняться — это целая процедура боли и унижения баланса. Я должен опереться на руки, подтянуть тело вверх так, чтобы не задеть культю о край железной кровати (один раз я это сделал — боль была адской), а затем поймать равновесие на одной ноге и схватить костыли.

Надзиратель нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

— Чего сидишь? Шевелись!

Я начинаю движение. Хватаюсь за спинку койки, подтягиваюсь. Мир на секунду кружится от прилива крови к голове. Я встаю вертикально на правой ноге (мой единственный якорь в этом мире), хватаю костыли и переношу вес тела вперед.

Стук… Стук… Стук…

Мы идем по коридору СИЗО к «дворику». Это не двор в привычном понимании. Это бетонный колодец размером три на три метра под открытым небом (или крышей верхнего этажа), где небо виднеется лишь узкой полосой через решетку сверху. Стены выкрашены в грязно-синий цвет «под берлинскую лазурь», как шутят местные арестанты.

Надзиратель заводит меня внутрь и запирает дверь-решетку за моей спиной.

— Пятнадцать минут! — кричит он через прутья и уходит к следующему заключенному по коридору.

Я остаюсь один в бетонном стакане.

Здесь воздух чуть свежее, чем в камере, но все равно пахнет сыростью и отчаянием. Я делаю несколько кругов по периметру своей клетки. Семь шагов до стены с одной стороны костыля, разворот (самый сложный момент), семь шагов обратно другой стороной костыля.

Я смотрю вверх. Небо Североуральска сегодня серое, низкое. Оно давит своей массой так же сильно, как потолок камеры давит на психику.

И вдруг я ловлю себя на мысли: я чувствую себя здесь более свободным, чем тогда, когда был «идеальным ребенком» или студентом ПНИУ (Политехнического института Североуральска).

Там я был заперт в клетке чужих ожиданий и социальных норм. Я должен был улыбаться на лекциях по философии (бессмысленный набор слов), должен был делать вид, что мне интересны сплетни однокурсников о шмотках и тусовках (пустая трата времени). Я носил маску «нормального парня».

Здесь же маски больше нет нужды носить.

Здесь я тот, кто я есть на самом деле: механизм с поврежденным шасси (ногой), который выполнил свою функцию и теперь ждет утилизации или вечного хранения на складе забытых вещей под названием «Пожизненное заключение».

Я перестаю ходить и просто стою посреди бетонного квадрата, опираясь на костыли.

Я смотрю на серое небо через решетку над головой.

В этот момент я понимаю отца лучше, чем когда-либо раньше. Он пытался научить меня работать с инструментом реальности (пистолетом), чтобы я мог защитить себя от этого мира или изменить его под себя. Я усвоил урок слишком буквально.

Я стал тем самым инструментом разрушения реальности для целого города Североуральска.

И сейчас я смотрю на небо через прутья своей новой клетки так же спокойно и холодно, как смотрел тогда на блестящий металл пистолета Макарова в руках отца.

Я смотрю на мир глазами Бога — отстраненно и безучастно к суете тех муравьев внизу, которых я напугал до смерти одним нажатием спускового крючка своего Huglu Atrox двенадцатого калибра.

Глава 4. Школа №12

Школа пахла хлоркой, подгоревшим молоком из столовой и страхом. Не тем животным ужасом, который я видел в глазах студентов двадцать третьего сентября, а другим — тихим, застарелым страхом маленьких зверьков, запертых в одной клетке. Запах был повсюду: въелся в линолеум коридоров, в парты, в потрепанные учебники. Я ненавидел этот запах. Он пах фальшью.

Я учился в двенадцатой школе Североуральска. Обычная серая коробка из кирпича, ничем не отличающаяся от сотен других таких же коробок по всей стране. Но для меня это был филиал ада на земле. Я был там чужеродным элементом, вирусом в здоровом, по их мнению, организме.

Воспоминание: Коридор на перемене.

Звенит звонок. Двери классов распахиваются, и коридор взрывается шумом. Топот сотен ног, визг девчонок, басовитый гогот парней. Это движение хаотично, лишено всякой логики. Это броуновское движение биомассы.

Я стою у стены, прижавшись к ней лопатками. Мой рюкзак — черный, тяжелый — висит на одном плече. Длинные, немытые волосы падают на лицо, создавая завесу, за которой я прячусь от этого мира. На мне черная толстовка с капюшоном, надвинутая так низко, что видны только губы и подбородок.

Они проходят мимо меня потоком. Я чувствую их запахи: дешевый дезодрант «Адидас» (подделка), запах пота и жвачки «Дирол». Они не задевают меня физически — инстинктивно обходят стороной, как река обтекает валун. Я для них — «странный». Не «ботаник», которого можно чморить ради самоутверждения (я всегда мог дать сдачи), а именно «странный». Тот, кого лучше не трогать, чтобы не испачкаться.

Я чувствую их мысли. Они думают о контрольной по алгебре, о том, кто с кем пойдет в кино в субботу, о новой модели телефона. Их мысли плоские, двухмерные. В них нет глубины. Они живут в плоскости «лайк-дизлайк». Я же видел мир в объеме, со всеми его острыми гранями и пустотой внутри.