ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК

Она подошла к нему ближе и положила руку на его плечо. Он слегка замер, но не обернулся. Она чувствовала под пальцами упругость его мышц, тепло его тела, даже сквозь плотную ткань куртки. Она помедлила мгновение, собираясь с мыслями, и затем произнесла:

- На рассвете. Мы выходим на рассвете, Элиас. Я хочу, чтобы мы успели дойти до Мидвея до того, как солнце поднимется слишком высоко. Там мы сможем взять свежих лошадей и двигаться дальше.

Она замолчала, затем добавила тише, почти шёпотом:

- И... спасибо. За то, что ты идёшь со мной. За то, что ты всегда идёшь со мной.

Элиас наконец обернулся. Он посмотрел на неё сверху вниз - он был выше её на полголовы - и в его глазах мелькнула та тёплая, редкая улыбка, которую он показывал только ей, только в самые тихие моменты.

- Ну что ты, - сказал он, и голос его стал мягче. - Ты же знаешь, я никуда от тебя не денусь.

Он взял её руку со своего плеча, сжал её на мгновение в своей ладони, и затем отпустил, поворачиваясь к столу, чтобы закончить сборы. Айрис почувствовала, как его тепло осталось на её коже - маленькое, тихое напоминание о том, что она не одна в этом мире.

За окном начинал светлеть горизонт. Первая бледная полоса рассвета прорезала чёрное небо, возвещая о начале нового дня. Айрис стояла в своей комнате, которая всегда больше походила на армейский склад или штабной кабинет, чем на жилое помещение. Стены здесь были увешаны старыми картами - пожелтевшими, потёртыми, с пятнами от влаги и чернильными пометками, сделанными разными руками в разное время. Полки, встроенные в ниши, ломились от коробок с документами, папками, старыми отчётами и журналами боевых действий. В углу громоздились ящики с оружием и снаряжением - винтовки, пистолеты, ножи, патронные коробки, гранаты, всё аккуратно рассортированное и подписанное её собственным почерком. Здесь пахло порохом, старой бумагой, металлом и сухим деревом - запахами, которые она знала с детства, которые успокаивали её больше, чем любые духи или цветы. Она никогда не любила уют, мягкие кресла и дорогие ковры. Ей было достаточно того, что было необходимо для выживания, для работы, для войны. Здесь, среди этих вещей, она чувствовала себя увереннее, чем в любых покоях с бархатными шторами и золочёными рамами.

Она стояла перед своей кроватью - железной, военной, покрытой тонким шерстяным одеялом серого цвета, - на которой были аккуратно разложены вещи для похода. Она проверяла их одно за другим, как делала это сотни раз раньше, перед каждым выходом, перед каждым рейдом, перед каждым заданием, которое могло стать последним. Её пальцы скользили по тканям, по металлу, по коже, и каждое прикосновение было знакомым, как дыхание.

Старый армейский рюкзак из плотной брезентовой ткани, потёртый до белесых пятен на плечевых ремнях, но всё ещё надёжный, - она носила его через всю войну, через все переходы и отступления, и он стал частью её, как собственная кожа. Набор карт, сложенных в кожаную папку с медной застёжкой, - она знала каждую линию на них, каждый изгиб реки, каждый поворот дороги, каждую высоту, но всё равно брала их с собой, потому что карта была продолжением её памяти, её глаз, её интуиции. Аптечка с бинтами, антисептиками, обезболивающими и шовным материалом - она знала, что раны могут быть разными: от царапин до глубоких порезов, и была готова ко всему, потому что в поле нельзя было полагаться на лекарей. Несколько патронов к пистолету - немного, всего две обоймы, но достаточно, чтобы защитить себя в крайнем случае, чтобы дать себе время для бегства или для последнего выстрела.

Она взяла в руки старую фотографию, которая лежала отдельно, в деревянной шкатулке, спрятанной под стопкой карт. Это был единственный предмет в комнате, который не имел отношения к войне. Фотография была потёртой по краям, с загнутыми уголками, с выцветшими цветами - когда-то она была яркой, но время сделало её мягкой, акварельной, почти призрачной. На ней были три фигуры: мать, сестра и она, ещё совсем маленькая, стояли на фоне цветущего сада. Мать улыбалась - той мягкой, тёплой улыбкой, которую Айрис помнила так смутно, словно это был сон, который она видела в детстве и который постепенно стирался из памяти. Сестра, которая была старше её на пять лет, держала её за руку, и они обе смотрели в камеру с серьёзными, почти взрослыми лицами. На Айрис было белое платье, которое мать сшила ей на лето, и она помнила, как оно кололось у ворота, и как она всё время пыталась поправить его. Это была единственная фотография, которая у неё осталась. Единственное свидетельство того, что когда-то у неё была семья.

Она провела пальцем по лицам - по матери, которую она не видела пятнадцать лет и чей голос она уже с трудом могла вспомнить; по сестре, которую она потеряла в тот самый год, когда мать ушла; по себе - той маленькой девочке с серьёзными глазами, которая не знала, что её ждёт впереди, которая верила, что мир - это сад и солнце, а не пепел и дождь. Она чувствовала, как к горлу подступает тугой комок, как глаза начинают щипать, но она сдержалась - глубоко вдохнула, выдохнула, сжала зубы. Она не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед тем, как сделать самый важный шаг в своей жизни.

Она медленно убрала фотографию во внутренний нагрудный карман куртки, рядом с сердцем. Она чувствовала, как её край касается ткани, как она ложится на грудь, как будто пытается согреть её изнутри. Рядом с фотографией она положила письмо матери - тот самый листок бумаги, сложенный вчетверо и перевязанный выцветшей шёлковой лентой, которую она нашла в тайнике отца несколько месяцев назад. Она перечитала его сотни раз, и каждое слово врезалось в её память, как клеймо, как шрам. «Не доверяй тем, кто слишком хорошо знает правду. Правда - это оружие, дочь. И те, кто владеет им, никогда не скажут тебе всего». Она не знала, зачем она берёт его с собой. Может быть, это было напоминание - о том, что мир сложнее, чем кажется, и что даже самые близкие люди могут оказаться чужими. Может быть, это было предупреждение - о том, что где-то на юге её ждёт нечто, что заставит её усомниться во всём, во что она верила. Или, возможно, это была последняя связь с матерью, последняя нить, которая соединяла её с тем, кого она когда-то любила и до сих пор не могла забыть.

В дверь постучали. Три коротких, чётких удара - не вопросительных, а деловых, как у человека, который не привык терять время. Айрис подняла голову и, не оборачиваясь, произнесла:

- Войдите.

Дверь открылась, и в комнату вошла Нова. Она была молодой девушкой с короткими тёмными волосами, которые были вечно взлохмачены, и шрамом через левую бровь - тонкой белой линией, которая рассекала кожу, напоминая о том, что она видела врага вблизи и выжила. Её глаза были тёмными и настороженными, как у зверя, который всегда готов к броску. Она всегда выглядела так, будто только что вернулась с задания - сосредоточенная, серьёзная, готовая к действию, с ноткой усталости, которую она старательно скрывала. Она была одной из лучших разведчиц Союза, и Айрис доверяла ей почти так же, как Элиасу - что для неё было высшей похвалой.

- Айрис, - сказала Нова, подходя к столу и кладя на него сложенный лист карты. - Элиас просил передать это. Он сказал, что это важно. - Она помедлила, её пальцы задержались на карте на мгновение дольше, чем нужно. - И он просил передать, что хочет, чтобы ты взглянула на это до того, как вы выйдете. Я не знаю, что там, но у него был такой взгляд... - она покачала головой. - В общем, я просто передаю.

Айрис подошла к столу и взяла карту в руки. Это была та же карта южных территорий, которую она рассматривала в кабинете, но теперь на ней появились новые отметки - аккуратные красные линии, прочерченные тонким карандашом, точки, обведённые кружками, и мелкие пометки на полях, сделанные почерком Элиаса - резким, угловатым, почти нечитаемым. Она перевела взгляд в центр карты, туда, где заканчивались дороги и начиналась пустота, и увидела круг, обведённый красным карандашом, жирно, с нажимом, как будто он вонзился в бумагу. Внутри круга была надпись, сделанная тем же почерком: «Неизвестный объект. Вход запрещён. Данные разведки: зона полного затишья. Никаких сигналов. Никаких следов. Земля перевёрнута».

- Он говорит, что нашёл что-то странное в отчётах разведчиков за последние три недели, - продолжила Нова, не сводя глаз с Айрис. - На юге есть зона, которую они не могут объяснить. Они несколько раз пролетали над ней, проходили по земле, но там ничего нет. Никаких построек, никаких лагерей, никаких следов жизни. Просто пустота. Но они говорят, что земля выглядит так, будто её кто-то перевернул плугом - свежие борозды, перекопанная почва, но без следов колёс или ног. Как будто кто-то пришёл туда, перерыл всё и ушёл, не оставив следов. И самое странное - в радиусе пяти миль от этого места нет ни одного животного. Ни птиц, ни зверей. Просто тишина.

Айрис смотрела на карту, и её пальцы слегка дрожали. Она чувствовала, как внутри неё просыпается то самое чувство, которое она знала так хорошо - ощущение, что она стоит на пороге открытия, что ответы на все вопросы лежат прямо перед ней, в этом красном круге, в этой пустоте, которая так манила и одновременно пугала. Это была та самая точка, куда вели все линии, все дороги, все сожжённые города. Это было то, что они искали. И теперь она знала, куда идти.

Она медленно свернула карту, пряча её в рюкзак, в отдельный карман, где хранились самые важные вещи. Её движения были спокойными, но внутри неё всё кипело. Она повернулась к Нове и положила руку ей на плечо - короткое, тёплое прикосновение, которое должно было передать больше, чем слова.

- Спасибо, Нова, - сказала она, и голос её был твёрдым, но в нём слышалась мягкость, которую она редко показывала. - Ты отлично справилась. Иди отдыхай. Завтра долгая дорога, и я хочу, чтобы ты была в форме, когда мы выйдем. Ты понадобишься мне.

Нова кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Она уже повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась у двери и обернулась.

- Айрис... - начала она, потом помедлила, словно подбирая слова. - Будь осторожна. Там, на юге, что-то не так. Я чувствую это. И я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Айрис едва заметно улыбнулась - той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на её лице только в моменты настоящей близости.

- Я буду осторожна, - сказала она. - Обещаю.

Нова кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Её шаги быстро затихли в коридоре. Айрис осталась одна в своей комнате, среди карт, ящиков и оружия. Она посмотрела на вещи, разложенные на кровати, на рюкзак, на письмо матери, лежащее рядом с сердцем. Она чувствовала, как готовность наполняет её - холодная, спокойная, как сталь, которую она так хорошо знала. Она была готова. Она была готова идти на юг. Она была готова найти правду, какой бы она ни оказалась.

Она подошла к кровати, взяла рюкзак, затянула все ремни, проверила пряжки, застегнула боковые карманы. Она надела куртку, поправила оружие на поясе, сунула в карман запасной нож. Она стояла перед зеркалом - старым, потрескавшимся, в потускневшей раме - и смотрела на своё отражение. Там была женщина с усталыми глазами, с твёрдыми скулами, с тонкой линией губ, которая умела улыбаться, но делала это всё реже. Женщина, которая несла на плечах мир и которая собиралась спасти его - или умереть, пытаясь.

Она закрыла глаза на мгновение, сделала глубокий вдох, чувствуя запах старой бумаги, металла и пороха, и прошептала в пустоту:

- Завтра на рассвете. Завтра всё изменится.

Она открыла глаза, и в них уже не было сомнений. Только сталь. Только решимость. Только путь вперёд, через ночь, через дождь, через пустоту, которую она должна была заполнить правдой.

Ворота столицы были открыты настежь - две массивные створки из кованого железа и дуба, каждая высотой в три человеческих роста, были отведены в стороны и закреплены тяжёлыми цепями. Рассвет только начинался, и небо окрашивалось в серо-розовые тона - первые лучи солнца робко пробивались сквозь плотную пелену туч, которые ещё не разошлись после ночного дождя. Влажный воздух был наполнен запахом мокрой земли, прелой листвы и холодного металла. Где-то вдалеке кричала птица, и её голос разносился над пустынной площадью, отражаясь от каменных стен и затихая в лабиринте утренних теней. Воздух был влажным и холодным, и Айрис чувствовала, как он проникает под её плотный плащ, как он касается её шеи, заставляя её вздрагивать от каждого порыва ветра. Но она не обращала на это внимания. Она стояла во главе отряда, выпрямившись во весь рост, и смотрела на юг - туда, где за горизонтом лежали разрушенные города, тёмные горы и неизвестность.

Десять человек стояли за её спиной. Десять закалённых бойцов, которых она лично отобрала для этого похода - мужчины и женщины, прошедшие через войну, через потери, через ночи, когда смерть дышала им в затылок. Они не задавали вопросов, не требовали объяснений - они просто стояли, сжимая в руках оружие, и ждали её приказа. Айрис медленно обвела взглядом их лица: суровое, в шрамах лицо Кейна, который был с ней ещё в первую кампанию; сосредоточенные глаза Лиры, лучшего стрелка в гарнизоне; широкоплечую фигуру Джека, который никогда не улыбался, но всегда был первым в атаке; молодое, почти мальчишеское лицо Рена, который смотрел на неё с обожанием и верой, которых она не заслужила. Она видела их всех - спокойных, сосредоточенных, готовых к бою, к смерти, к чему угодно, лишь бы выполнить приказ. Она знала, что они пойдут за ней до конца, без колебаний, без сомнений, и это давало ей силы, которые она черпала из их преданности, как из глубокого колодца.

Среди них был Элиас. Он стоял прямо за её спиной, уже в походной форме - тёмная куртка, плотные штаны, высокие сапоги, старый револьвер на поясе, который он не снимал даже во сне. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но она знала его слишком хорошо, чтобы не заметить ту тень напряжения, которая залегла в уголках его глаз. Он был готов. Он всегда был готов - к войне, к смерти, к тому, чтобы защищать её, даже если это означало пожертвовать собой. Айрис обернулась и посмотрела на него. Он встретил её взгляд, и его губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке - той самой улыбке, которую она видела только в самые трудные моменты, когда слова были бессильны, а взгляд говорил всё. Она хотела сказать ему что-то важное - что он значит для неё, что без него она бы давно сломалась, что он был её якорем в этом бушующем море. Но слова застряли в горле, превратившись в тугой ком, который она не могла проглотить. Вместо этого она просто кивнула - коротко, резко, как на поле боя, - и он ответил тем же. Между ними не нужны были слова. Они понимали друг друга без них.

Она повернулась к отряду. Ветер дёрнул край её плаща, и она ощутила, как холодный утренний воздух касается её лица. Она подняла руку, и все десять бойцов замерли, глядя на неё с неподвижным вниманием, которое бывает только у людей, привыкших ждать приказа в любой момент.

- Мы идём за правдой, - сказала она, и голос её прозвучал громко и отчётливо, разносясь над площадью, отражаясь от стен и уходя в серое небо. - Мы не знаем, что нас ждёт. Мы не знаем, сколько врагов нас поджидает, и вернёмся ли мы все домой. Но мы знаем одно - мы те, кто может это остановить. Мы те, кто должен это остановить. Мы идём на юг, чтобы узнать, что скрывается в горах. Мы идём, чтобы защитить наш дом. Мы идём, чтобы вернуть нашим детям будущее, в котором они не будут бояться темноты. И мы вернёмся. Все, или почти все, - она сделала паузу, и её голос стал тише, но твёрже, - но мы вернёмся с правдой.

Она развернулась, и её сапоги громко стукнули по мокрой брусчатке. Она сделала первый шаг к воротам, к южной дороге, к тому, что ждало её за горизонтом. Она не оглядывалась, хотя хотела этого сильнее всего. Она чувствовала взгляд Элиаса на своей спине, чувствовала его присутствие, его уверенность, его тепло, и знала - он идёт за ней. Как всегда. Как все эти годы. Как каждый раз, когда мир рушился, и она нуждалась в том, чтобы кто-то стоял рядом, чтобы она не упала.

Она шла вперёд, и ворота столицы медленно, с тяжёлым скрипом, начали закрываться за её спиной. Металл заскрежетал о камень, цепи натянулись, и створки сошлись с глухим ударом, отрезая её от города, от дома, от всего, что она знала и любила. Она не оглянулась. Она не могла позволить себе этой слабости. Вместо этого она смотрела вперёд - на дорогу, которая уходила за горизонт, на серое небо, на влажные поля, на далёкие силуэты деревьев, которые качались на ветру.

Элиас поравнялся с ней, и они шли плечом к плечу, не произнося ни слова. Она слышала его дыхание, слышала, как его сапоги ступают в такт с её шагами, чувствовала его присутствие, как тёплую стену рядом с собой. Ветер стих, и на мгновение воцарилась та особенная тишина, которая бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, и всё кажется возможным.

Она не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, найдёт ли она там ответы или только новые вопросы. Она не знала, увидит ли она эти ворота снова, услышит ли этот скрип, почувствует ли этот холодный утренний воздух на своей коже. Но она знала, что должна идти. Должна найти правду, какой бы она ни была. Должна защитить свой мир, своих людей, своё прошлое и своё будущее.

И она знала, что Элиас идёт рядом с ней. Как всегда. Как будет всегда, пока смерть не разлучит их - или пока они не найдут то, что ищут.

Она перевела взгляд на дорогу, которая уходила вперёд, в серую дымку утра, и сделала следующий шаг. И ещё один. И ещё.

Отряд уходил всё дальше от столицы, и каждый шаг отдалял Айрис от города, который стал её домом, её крепостью, её якорем в этом бушующем море хаоса. Она шла впереди, её сапоги мерно ступали по мокрой, размокшей после дождя земле, оставляя за собой глубокие следы, которые тут же начинали заполняться водой. Она чувствовала, как дорога уходит из-под ног, как холодный ветер дует в лицо, принося с собой запахи далёких лесов и влажной травы, как утренний свет - робкий, серебристый - начинает разгонять ночную тьму, окрашивая горизонт в бледно-золотые тона. Она не оглядывалась. Она знала, что если она обернётся, если позволит себе увидеть город в последний раз, ей будет труднее уйти. Труднее сделать этот шаг, который отделял её от безопасности, от привычного, от всего, что она знала.

Но когда они поднялись на небольшой холм - последний холм перед тем, как дорога ныряла в низину и терялась среди серых полей, - она не выдержала. Что-то внутри неё дрогнуло, и она остановилась, подняв руку, чтобы отряд замер позади неё. Она медленно повернулась, и её взгляд упал на город, который лежал внизу, в долине, окутанный утренней дымкой.

Город был прекрасен в этом свете - его высокие каменные стены, которые пережили столько осад и штурмов, были освещены первыми лучами солнца, и тёплый свет скользил по их поверхности, заставляя старый камень светиться мягким золотом. Башни, острые и стройные, поднимались к небу, и их шпили терялись в остатках тумана, который ещё не рассеялся. Огни в окнах начали гаснуть один за другим, уступая место утреннему свету, и город казался спокойным, мирным, почти беззащитным - как спящий великан, который не знает, что его скоро разбудят. Дым из труб поднимался вертикально вверх, смешиваясь с серым небом, и Айрис смотрела на этот дым, на эти стены, на эти башни, и чувствовала, как её сердце сжимается в тугой комок.

Это был её дом. Это был мир, который она поклялась защищать, за который она готова была умереть, за который она уже пролила кровь - свою и чужую. И сейчас она уходила от него, оставляя его позади, доверяя его судьбу тем, кто остался за стенами, и своей собственной решимости найти правду.

Она подняла глаза на главную крепостную стену - ту самую, где она стояла сотни раз, глядя на закат и думая о будущем, - и увидела одинокую фигуру. Это был Элиас. Он стоял на стене, не двигаясь, в своём тёмном плаще, который развевался на ветру. Он был слишком далеко, чтобы она могла разглядеть его лицо, его глаза, его выражение, но она знала - он смотрит на неё. Она чувствовала его взгляд, как чувствовала его присутствие всегда, даже когда он был за тысячу миль. Она знала, что он будет ждать. Как всегда. Как ждал её всю свою жизнь, с того самого дня, когда они встретились на поле боя, когда она была ещё молода и зла, а он уже был седым и мудрым.

Айрис подняла руку в прощальном жесте - медленно, почти торжественно, и её ладонь застыла в воздухе на мгновение. Она знала, что он не увидит её - расстояние было слишком большим, утренний туман слишком плотным. Но ей нужно было попрощаться. Ей нужно было дать ему знать, что она вернётся, что она не сломается, что она сделает всё, чтобы снова увидеть его лицо, услышать его голос, почувствовать его руку на своём плече.

Она прошептала, едва слышно, одними губами, и ветер унёс её слова в пустоту:

- Я вернусь. Я обещаю.

Она опустила руку и замерла на мгновение, вглядываясь в далёкую фигуру на стене. Элиас не двинулся. Он стоял как каменное изваяние, как страж, который не покинет свой пост, даже если мир рухнет вокруг него. И в этом безмолвном прощании было больше смысла, чем в любых словах, в любых клятвах, в любых обещаниях.

Ветер развевал её волосы, и она почувствовала, как холодный воздух касается её лица, осушая едва заметные следы влаги на её щеках. Она глубоко вздохнула - полной грудью, чувствуя, как утренний воздух наполняет её лёгкие, как он смешивается с её кровью, с её решимостью. Она повернулась к пустоши. Перед ней простиралась бескрайняя серая земля, усеянная камнями, поросшая жесткой, колючей травой, которая шелестела под порывами ветра. Небо над ней казалось бесконечным - серое, холодное, без единого облака, и оно нависало над землёй, как крыло огромной птицы. Пустошь ждала её. Неизвестность ждала её. Она сделала шаг вперёд. Затем ещё один. Её ноги сами несли её вперёд, по этой мокрой, холодной земле, по этому пути, который мог привести её куда угодно - к истине, к смерти, или к чему-то, что было страшнее смерти.

Она чувствовала тяжесть на плечах. Это был не рюкзак, не оружие, не снаряжение, которые она несла с собой. Это была ответственность - та самая тяжесть, которая лежала на ней каждый день, каждый час, каждую минуту. Тысячи жизней, тысячи судеб, тысячи надежд и страхов - всё это зависело от неё, от её решений, от её способности сохранять ясность ума, когда всё вокруг рушилось. Она знала, что не имеет права ошибаться. Она знала, что не имеет права сдаваться, не имеет права колебаться, не имеет права позволить страху управлять ею. Она несла на себе груз целого мира, и этот груз был тяжелее любого оружия, любой брони, любой ноши, которую она когда-либо поднимала.

Она продолжала идти. Её шаги были ровными, уверенными, и она чувствовала, как земля уходит из-под ног, как каждый шаг уносит её всё дальше от прошлого, от того, что было, от того, что она знала. Отряд двигался за ней, молчаливый и сосредоточенный, их сапоги стучали в такт, и этот ритм успокаивал её, напоминая, что она не одна, что за ней идут те, кто верит в неё.

И когда город окончательно скрылся за горизонтом - когда последняя башня исчезла в серой дымке, когда последний луч солнца погас на её стенах, - Айрис остановилась на мгновение. Она закрыла глаза и прислушалась к тишине, которая окружила её. Ветер стих, и мир замер. Она слышала только своё дыхание, только своё сердце, которое билось ровно и спокойно.

И в этой тишине она почувствовала, как внутри неё просыпается что-то новое - не страх, не сомнение, не тоска по дому. А решимость. Холодная, твёрдая, как сталь, которую она носила на поясе. Решимость, которая была сильнее страха, сильнее усталости, сильнее всего, что она чувствовала до этого момента. Она была готова. Она была готова идти вперёд, к неизвестности, к правде, к тому, что ждало её в конце этого пути. Она открыла глаза, и в них уже не было сомнений - только ясность и свет.

Они шли уже четыре часа. Солнце поднималось выше, и пустошь, которая ещё утром была влажной и холодной, постепенно нагревалась, превращаясь в раскалённую печь под безжалостным светом, пробивающимся сквозь редкие облака. Воздух становился сухим и тяжёлым, как перед грозой, и каждый вдох давался с трудом - казалось, что лёгкие наполняются не воздухом, а раскалённым песком. Айрис чувствовала, как пот стекает по её спине, пропитывая рубашку и оставляя влажные пятна под курткой, как мелкий песок скрипит под её сапогами, проникая сквозь швы и натирая кожу, как ветер несёт сухие колючие частицы, которые больно бьют по лицу, оставляя на коже едва заметные царапины. Она смахнула с лица прядь влажных волос и прищурилась, глядя на горизонт, где серая земля сливалась с таким же серым небом, создавая иллюзию бесконечности.

Она вела отряд по старым дорогам, которые почти стёрлись временем - когда-то здесь проходили караваны, гружённые товарами, и торговцы, направляющиеся к южным портам, но теперь остались только едва заметные колеи, которые то появлялись, то исчезали в бескрайней серой земле, как намёки на прошлое, которое никто не помнит. Она шла уверенно, стараясь не показывать усталости, хотя чувствовала, как мышцы её ног начинают дрожать от напряжения, как каждый шаг отдаётся тупой болью в коленях, как тяжесть рюкзака впивается в плечи, оставляя красные полосы на коже. Она не имела права показывать слабость - не перед отрядом, не перед Кайлом, не перед собой.