Бажаник. Семь сфер. Книга XVI. Архитекторы Веры.

— Но из пепла родится новое. В этом и есть танец.

Танец прекратился. Натараджа опустил руки и повернулся к нам. Его глаза — три глаза, третий горел во лбу, — смотрели спокойно, без удивления. Как будто он ждал нас.

— Артём и Алиса, — произнёс он. Голос его был многогранным: в нём звучали и громы, и шёпот, и тишина. — Исцелители стихий, исцелители времени. Теперь вы пришли исцелять веру.

— Ты знаешь, зачем мы здесь?

— Я знаю всё, что было, и всё, что будет, — он улыбнулся. — Но я не знаю, что вы выберете. Потому что выбор — это единственное, что не предопределено. Даже боги не могут предсказать выбор свободного существа.

— Тогда скажи нам: что случилось с Верой? Почему твой светильник мерцает?

Натараджа перестал улыбаться.

— Идёмте, — сказал он. — Я покажу вам.

Он повёл нас в мир, который был и его творением, и его тюрьмой.

Первое, что мы увидели, был храм. Огромный, величественный, украшенный резьбой, изображающей сцены из «Рамаяны» и «Махабхараты». Внутри храма шла пуджа — служба. Брахманы в белых одеждах возносили молитвы, звенели колокольчики, горели масляные светильники. Запах сандала, куркумы и топлёного масла наполнял воздух. Люди — сотни людей — стояли с поднятыми руками, повторяя мантры. Их лица были полны благоговения. Среди них были и мужчины, и женщины, и старики, и дети. Но все они были из высших каст — это читалось по одежде, по священным шнурам, по тому, как они держались.

— Это светлая сторона, — сказал Натараджа. — Бхакти — любовь к Богу. Карма-йога — служение без привязанности к плодам. Джняна-йога — познание Истины. Здесь люди прикасаются к Божественному через ритуал, через молитву, через медитацию. Здесь они чувствуют: «Я — часть целого. Атман есть Брахман. Моя душа едина с Мировой Душой».

Алиса смотрела на службу широко открытыми глазами. Она всегда так смотрела на красоту — впитывая её, запоминая, чтобы потом перенести на холст.

— Это прекрасно, — прошептала она. — Как песня. Как танец.

— Да. Это танец души, стремящейся к Богу.

Но тут картина изменилась. Храм остался тем же, но мы увидели его с другой стороны — с заднего двора, куда не заходят паломники. Там, у стены, сидела женщина. Она была бедно одета, её лицо было измождённым, руки — грубыми от работы. Рядом с ней лежала корзина с цветами — она хотела поднести их Шиве. Но внутрь её не пустили.

— Тебе нельзя, — сказал брахман, стоявший у дверей. — Ты шудра. Твоё место — снаружи.

— Но я хочу молиться, — прошептала женщина. — Я принесла цветы. Я вырастила их сама.

— Подношения от шудр не принимаются. Так написано в законах Ману. Твоя дхарма — служить высшим кастам. Молись о лучшем рождении в следующей жизни.

Женщина опустила голову и отошла. Её лицо было пустым — не от отсутствия веры, а от привычки к унижению. Она положила цветы у стены храма — снаружи — и прошептала молитву. Но её молитва была обращена не к Шиве. Она была обращена к небу: «Почему Ты создал меня такой? Почему моя любовь к Тебе ничего не стоит?»

— Это тёмная сторона, — произнёс Натараджа. Голос его стал глуше. — Варны — касты. Изначально они были задуманы как разделение труда, основанное на склонностях, а не на рождении. В Ригведе сказано: «Брахманом становится не тот, кто рождён брахманом, а тот, кто познал Брахмана». Но со временем система застыла. Рождение стало важнее склонностей. Ритуал — важнее сердца.

— А неприкасаемые? — спросила Алиса. — Я читала о них.

— Их даже нет в системе. Они — вне каст. Ачхуты — «неприкасаемые». Они делают самую грязную работу и считаются ритуально нечистыми. Их тень не должна падать на брахмана. Их присутствие оскверняет. Это не то, чему я учил. Это то, что люди сделали с моим учением.

О карме, дхарме и кастах

В изначальном ведическом учении варны были не кастами по рождению, а психологическими типами, основанными на преобладании одной из гун — качеств материальной природы. Саттва (ясность, мудрость) — брахманы. Раджас (активность, страсть) в сочетании с саттвой — кшатрии. Раджас в сочетании с тамасом (инертностью) — вайшьи. Тамас — шудры. Ребёнок брахмана мог стать кшатрием, если проявлял соответствующие качества. Но со временем система окостенела. Рождение стало важнее качеств.

«Карма» — ещё одно понятие, которое было искажено. Изначально карма означала просто «действие» и его последствия. Это был закон причины и следствия — не наказание, а просто закон, как гравитация. Но со временем идея кармы стала использоваться для оправдания социального неравенства: «Ты страдаешь, потому что у тебя плохая карма из прошлой жизни. Терпи». Это удобно для тех, кто наверху. Это ужасно для тех, кто внизу.

«Дхарма» — ещё одно слово, которое потеряло свой изначальный смысл. Для воина дхарма — сражаться. Для матери — заботиться о детях. Для правителя — справедливо править. Дхарма — это не универсальный закон, а личный путь. Но когда дхарму начинают навязывать извне — «ты должен делать это, потому что так написано», — она превращается в тюрьму.

— Это не то, чему я учил, — повторил Натараджа. — Я учил, что каждый должен найти свою свадхарму — свой личный путь. Я учил, что все пути в конечном счёте ведут к Одному. Я учил, что ритуал — это палец, указывающий на луну. Но люди поклоняются пальцу.

— Как Септимус, — сказала Алиса. — Он тоже поклонялся мгновению, вместо того чтобы отпустить его.

— Да. Привязанность — вот корень страдания. Это сказал не только Будда. Это говорили все мудрецы. Но люди привязываются даже к учению о непривязанности.

Мы шли дальше, и мир менялся. Мы видели храмы Кхаджурахо, украшенные эротическими скульптурами — не порнографией, а гимном жизни, где физическая любовь есть отражение любви божественной. Мы видели садху, обмазанных пеплом, с лицами, сияющими отречением. Мы видели паломников, идущих к святым местам — пешком, босиком, сотни километров. Мы видели факиров, лежащих на гвоздях, и йогов, которые могли остановить сердце усилием воли.

И везде была двойственность. Свет и тень. Свобода и рабство. Мудрость и суеверие.

В одной деревне мы увидели общину, практикующую ахимсу — ненасилие. Они не ели мяса, не убивали даже насекомых, ходили с метёлками, чтобы не наступить на муравья. Их лица сияли миром. «Это свет ахимсы, — сказал Натараджа. — Учение, которое потом вдохновит Ганди и изменит мир».

Но в другой деревне мы увидели, как ту же ахимсу понимают иначе: брахман отказывался лечить умирающего шудру, потому что «это его карма, а моё невмешательство — ахимса». И шудра умирал. «Это тень ахимсы, — сказал Натараджа. — Ненасилие, превращённое в равнодушие».

Наконец мы вышли к подножию горы Меру. Там, у корней мирового древа, сидели два человека. Один — брахман в белых одеждах, с чётками в руках и священным шнуром через плечо. Другой — садху, обнажённый, обмазанный пеплом, с дредами, уложенными в корону. Между ними лежал умирающий человек — шудра, тот самый, которого не пустили в храм. Он был болен, его лицо было серым, дыхание — хриплым.

— Нужно лечить его! — горячился садху. — Вот травы, вот вода! Шива не спрашивает о касте, когда забирает к себе. Почему мы должны спрашивать, когда спасаем?

— Это его карма, — холодно отвечал брахман. — Если он умирает, значит, такова его судьба. Мы не вправе вмешиваться. Это ахимса — ненасилие. Вмешаться — значит нарушить волю богов.

— Ты называешь ахимсой то, что на самом деле трусость! Ты боишься прикоснуться к шудре, потому что это «осквернит» тебя! Но Шива — он танцует и в шудре, и в брахмане! Он не делает различий!

— Ты еретик. Ты отвергаешь законы Ману. Если все равны, то зачем нужны брахманы? Зачем нужен порядок?

— Порядок без сердца — тюрьма! Сердце без порядка — хаос! Нужно и то, и другое!

Их спор прервал стон умирающего. Он попытался что-то сказать, но голос его был слишком слаб. Алиса, не спрашивая разрешения, опустилась рядом с ним на колени. Она активировала Анахату — я видел, как зелёная сфера на её груди засияла, — и положила руку на лоб умирающего.

— Что ты делаешь? — воскликнул брахман. — Ты оскверняешься!

— Я лечу, — коротко ответила Алиса. — А оскверняет не прикосновение к больному. Оскверняет равнодушие.

Садху смотрел на неё с восхищением. Брахман — с ужасом. А умирающий вдруг вздохнул глубже — и на его щеках появился слабый румянец. Алиса не исцелила его полностью — для этого нужно было время, — но облегчила его боль.

— Как ты это сделала? — прошептал садху. — Ты даже не прочитала мантру.

— Мантра — здесь, — Алиса прижала руку к сердцу. — Слова — это только форма. Главное — любовь.

Натараджа, всё это время молча наблюдавший, улыбнулся.