Полное Дикобразие. Происшествие в городе Птицын

Голова с широко расставленными глазами несколько раз почти что сделала полный поворот вокруг шеи, заставив Янника ощутимо громко сглотнуть. Впрочем, крыло филина-полицейского грызун всё же пожал своей маленькой лапкой.

Щёки филина задрожали от смеха, на мундире с блестящими пуговицами яркие награды зазвенели в такт зычному, но дружелюбному хохоту. Ярко-жёлтые глаза офицера заблестели хищным блеском. Дикобраз опомнился и решил сгладить неловкость между полицейским и его помощником.

— Мой дорогой Буба! Вот уж не ожидал тебя встретить прямо здесь. В этом Великом… я позабыл название.

— Трясогузкине, — окончил за Дикобраза агути, продолжая потирать шею. Дикобраз Иванныч открыл было рот, но Буба его перебил:

— Не беспокойтесь, Дик Ванныч, птицы не охотятся на грызунов… — сделал паузу полицейский и тут же добавил: — По крайней мере уже много лет, — заухукал желтоглазый филин.

Агути, который не оценил чувство юмора большой птицы, продолжал неотрывно следить за филином. От его цепких глаз-бусинок не укрылись многочисленные награды полицейского. Одна медаль выделялась сильнее всего: «Медаль за отвагу в 8-й перелётной войне».

Словно прочитав мысли Янника, Буба погладил медаль крылом и, не отрывая взгляда от барона, продолжил:

— А вы, помнится, перестали писать мне письма!

— Разве? А не вы ли обиделись на мою заметку про пеликанов? — парировал Дикобраз, который был ошеломлён такой реакцией старого друга. — Буба, моё сомнение в том, что из пеликанов получаются плохие врачи, основано на информации из многочисленных прочитанных книг, а никак не на реальном опыте. Даже лучшим из нас свойственно ошибаться. Впрочем, я не ручаюсь, что информация в книгах была далека от истины.

— Нет уж, ухух, Дик Ванныч, вы не проведёте меня! Во-первых, колючий мой, я, в отличие от вас, не читаю никакие, э..э..м, заметки. Совсем. Много дел. Я теперь, как вы успели наверняка заметить, начальник полиции здесь, в Трясогузкине, — при этих словах он прошелестел крылом по медной бляхе на мундире, которая означала, что филин занимает высокий пост в местном отделении полиции. — Но не стоит так напрягаться: просто весть о том, что великий барон, сыщик и просто мой друг окажется, пусть даже и проездом, в моём городе, не могла до меня не дойти! И вот я здесь. Так что никаких обид.

Буба выпрямился в полный рост и чуть было не задел потолок вагона.

— И что же во-вторых? — уточнил барон, которому уже не терпелось покинуть тесный вагон, который теперь казался ещё уже из-за офицера Пугачёва.

— А..а, ну и во-вторых, я тоже приношу свои искренние извинения. Следовало давно это сделать, — крутанул головой филин.

— За что же? — удивился Дикобраз.

— Уху-ха-ха! За то, что я всё время забываю, какой вы невыносимо серьёзный! — засмеялся вновь Буба и обнял сыщика.

— Ай! — тут же отпрянул он. — А ещё я всегда забываю об иголках.

Дикобраз не успел опомниться от столь резких заявлений, но филин уже серьёзным полицейским тоном добавил:

— Мы, то есть полиция, вынуждены попросить тебя о помощи. И, боюсь, получаса для того, чтобы объяснить вам с вашим коллегой масштаб проблемы, будет крайне мало, — на этих словах филин прищурил свои жёлтые глаза и продолжил: — Я уже поговорил с проводником поезда: «Синичка» даёт нам двое суток, а потом вы снова отправитесь по маршруту.

Дикобраз ободрился, Агути достал свой блокнотик, но шеф жестом показал ему, что не время.

— Это уже интересно, — Дикобраз был взволнован, но всеми иголками старался не выдать своего трепета. — Это дело как-то связано с нашей поездкой? Той, о которой, как мне казалось, не должны были знать? — осторожно уточнил Дикобраз, но всё же видно было, как от любопытства предательски задрожали его усы.

Филин снова зашёлся в смехе, сделав на этот раз всего один полуоборот головы и кинув взгляд на маленького Агути. Грызун тут же вздрогнул. Он уже почти привык к спонтанным поворотам странной головы филина, но всё ещё стоял с окаменевшим видом и не смел пошевелиться.

Когда смех полицейского кончился, клюв его поморщился, и он вновь стал серьёзным. Его ярко-жёлтые глаза-прожекторы превратились в чёрные щёлочки с жёлтыми крапинками.

— Неужели ты думал, что от моего острого взгляда укроется цель вашего визита?

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Носик агути попытался словить хотя бы струйку свежего воздуха, но узкий коридор словно не пропускал никого.

Дикобраз уже попытался было узнать подробности столь зловещего заявления, но филин громогласно объявил:

— Юбилей мэра Птицына! — с торжеством закричал полицейский. — Я и сам на нём буду! — с громким «ухуканьем» он засмеялся, чем опять заставил Агути смутиться. Впрочем, как отметил про себя Калиновский, страх ушёл.

— Хочу непременно познакомить тебя, Дик Ванныч, с моим весьма близким коллегой, — он сделал театральную паузу и, не выдержав излишнего драматизма, залился хохотом: — У-ха-ха, пеликаном и, конечно же, ух-хух, врачом.

Барон залился краской. Ему были неприятны шутки Бубы, и он захотел вновь напомнить, что всего лишь полагался на уважаемые исследования. Во всех книгах, которые попадались на глаза сыщику, учёные умы хором утверждали, что врождённая лень, свойственная пеликанам, не позволяет им быть хорошими специалистами во многих областях, а уж тем более в таких серьёзных, как медицина.

— Знаете, а он похож на вас, — почти задумчивым голосом произнёс Буба.

— Чем же, стесняюсь спросить? — попытался придать разговору осмысленность Свинощетин.

— Он такой же колючий. У-ху-ху-ху, — залился филин смехом и тут же, переменившись в выражении, совершенно серьёзным тоном добавил: — На самом деле, Дик Ванныч, он отличный врач и совершенно незаменим в своём деле.

Возникла неловкая пауза, и вот уже они смеялись уже вместе. Агути с недоумением смотрел на обоих. Ему было неизвестно, что на самом-то деле Дикобразу не было смешно — он просто притворялся. Нет ничего более важного, чем поддержать друга, даже если вся эта поддержка будет заключаться в простой имитации смеха.

Досмеявшись до того, что у самого любителя посмеяться закололо в животе, Буба, ухукнув особенно громко, добавил:

— А если серьёзно, вам с вашим помощником сообщили, зачем вас сюда вызвали? Под «сюда» я имею в виду Птицын.

Обратился филин уже к обоим зверям. Оба путника переглянулись. Агути знал, что барон, даже если и знает что-либо об истинной цели визита, ни за что не выдаст тайну даже своему другу. Неохотно, с видимым усилием в голосе, Дикобраз Иванныч ответил:

— Честно говоря, всё было изложено весьма сумбурно и нуждается в тщательном пояснении, — Дикобраз испытующе поглядел на филина и продолжил: — Возможно, новоиспечённый начальник полиции осведомлён и в таких делах. Я убеждаюсь с каждой секундой: ничто не секретно среди птиц, — многозначительно изрёк сыщик.

Сказав это, барон тут же пожалел о своей шутке, но филин совершенно не обратил на неё внимания. Его глаза пробежали по дикобразу изучающе, словно решая какую-то задачу.

— Я так, ухух, и думал, — произнёс филин и выудил из кармана на груди часы, надпись на которых — «С благодарностью от мэра Птицына» — не укрылась от взгляда обоих гостей птичьего государства.

— Хотя времени у нас мало, придётся нам дождаться моего пеликаньего друга и потом уже продолжить вместе, — ухукнул филин, — главное — не уколись при общении с ним, — уже с улыбкой добавил пернатый полицейский.

На миг к Бубе вновь вернулось его странное чувство юмора, а к маленькому агути — его чувство неловкости.

Всё это время дикобраза не покидало странное чувство дежавю. Весь этот смех, это бесконечное уханье, нарочито сальные шуточки — ровно такие, чтобы сказанное не несло нагрузки. Сыщик знал Бубу достаточно давно и понимал, что полицейский нервничает и очень сильно.

— Не кисни, хорёк! — обратился Буба к Яннику, и тот покраснел от негодования.

— Я агути, а не хорёк. Благородный грызун, — Калиновский выпрямился во весь свой невеликий рост, и полицейский, оценив решимость маленького грызуна, потешно приподнял свои большие крылья вверх и поспешил добавить:

— У-ху-ху, конечно, благородный, никак не хотел обидеть, — и, посмотрев в сторону Дикобраза, сказал: — А он, смотрю, себя в обиду не даёт.

Физиономия полицейского опять посерьёзнела, и он оставил Янника в покое.

Белое атласное крыло легло на плечо филина, и голос проводника «Синички» Петара произнёс:

— Не следует вам, офицер, обсуждать такие важные вопросы в коридоре экспресса. Уши могут быть повсюду, — и, обратившись уже к барону, добавил: — А вы, сэр Дикобраз, постарайтесь не уколоть никого из встречающих на перроне птиц. Желаю удачи.

Потом аист отдал честь по-военному и добавил, смотря на всех троих:

— И помните: 8-я перелётная война не забыта.

И уже ни к кому конкретно не обращаясь, с застывшим взглядом, добавил:

— Пером и сердцем!

— Пером и сердцем, — вторил ему филин.

Агути отлично знал эти слова, и в горле у него пересохло. Мало им было странных филинов и перепелов, завсегдатаев питейных заведений, а тут ещё и фанатики-военные. Вряд ли, конечно, этот аист принадлежал к организации бывших военных с не воинственным названием «Корпус мира».

— Петар, мы уже, у-ху-хук, уходим, — вырвал всех из размышлений Буба и повёл барона и его помощника на выход.

Агути, проходя мимо проводника, не мог не заметить, как изменился взгляд Петара. Его глаза были стеклянными и уставились в одну точку — куда-то между глаз агути. Он отвёл взгляд и вздрогнул. Быть может, белая краска прикрывала отметины «Корпуса». Он знал этот символ организации наизусть: круг из перьев и когтей. Татуировка, которую делали всем членам этого кровавого братства, была почти легендой.

Агути решил, что ему следует всё это записать в свой блокнот. Он всегда всё записывал. Он припомнил наставления своего дяди, морской свинки, сэра Кеви Лебриха. Они зазвучали в ушах так отчётливо, словно дядя стоял в двух шагах от грызуна: «Всегда используй в своей жизни две вещи, Янник: свою природную остроту зубов и свой талант всё записывать. В конце концов, что останется после нас после смерти?»

В этом месте Агути всегда жалел о своём родстве с дядей-свинкой, потому что его чёрный, как шерсть кабана, юмор понять решительным образом никто не мог.

Про связь аиста с «Корпусом мира» непременно нужно было записать. И про странного перепела тоже.

В своих мыслях молодой помощник отстал от барона и его спутника-филина и мигом припустился к выходу.Снаружи его ждала невероятная картина. Стаи птиц различных форм и размеров, с умопомрачительной яркостью оперений, сновали туда-сюда. Все они были одеты в деловые костюмы, и лишь изредка можно было заметить каких=нибудь голодранцев вроде того перепела из вагона. Янник даже заметил двух молодых пингвинов, которые раздавали листовки и выкрикивали:

— Голосуйте за первого мэра-пингвина Реджибрука Робустуса! Вернём пингвинам их птичий статус!

Такого в Грызунове, на его родине, не услышишь. Восхитившись смелостью этих двух императорских пингвинов, он наконец догнал своих спутников. Те уже стояли посреди перрона и ждали Агути.

— Молодой человек, — обратился к нему барон, — мы вас заждались. Скоро подъедет наш экипаж, и мы мигом доберёмся до гостиницы. Как она называется, ещё раз, Буба?

Филин вновь ухукнул и сказал:

— «Кречетов удел».

Дикобразу Иваннычу название категорически не понравилось, но что было поделать? У гостиницы была хорошая репутация среди местной элиты города, да и, в целом, платить за проживание им не приходилось: все расходы брала на себя полиция, а это уже было своего рода удобством.

Филин попросил друзей разрешения отойти в сторонку — он хотел направить письмо в мэрию о прибытии гостей. Агути решил осмотреться ещё раз. Прохожие, которые их окружали, почти не смотрели на них. Несмотря на то что оба путника принадлежали к другому виду зверей, это никого не смущало.

Вопреки мнению Дикобраза Иванныча о том, что журналисты вряд ли пропустят мимо ушей их приезд, никаких ворон или сорок даже близко не было. «Хоть бы один захудалый воробушек или канарейка подошла бы», — так и представлял себе негодующие мысли своего начальника Янник.

Всё это он тоже решил отметить в своих заметках о городе и о происходящем. Великий Трясогузкин ему нравился, хотя ни одной трясогузки он до сих пор и не встретил. Эта мысль показалась молодому Агути занятной. Улыбнувшись собственному каламбуру, он поспешил достать из кармана ручку, но вдруг замер.

В гуще потока, на другом конце вокзала, он узнал того самого перепела в сером пальто с высоким воротником. Он стоял и смотрел будто бы не на них, но скрыть того, что на самом деле наблюдает за ними, не мог. В крыльях он держал большую газету и смотрел поверх страниц.

— Дикобраз Иванныч, этот перепел из вагона, и он смотрит на нас! — поспешил сказать Янник барону.

Сыщик всмотрелся в толпу и тоже сразу заметил навязчивый взгляд шпиона.

— Любопытно, мой юный Агути, — пробормотал он. — Мне кажется, я знаю, кто это может быть. Перед нашей поездкой сюда я изучил сводки газет о происшествиях в Птицыне и Великом Трясогузкине. Везде красной строкой шла информация о некой перепелиной банде. Мол, зарабатывает она на воровстве и вымогательстве. Однако вот что странно: на месте каждого похищения грабители оставляли одно перепелиное яйцо — как бы указывая на почерк этих нечестных птиц.

— Но разве могут они знать о нашем приезде? А тем более о расследовании?

— Они знают так же мало, как и мы, дорогой друг. А ещё я почти уверен, что виновные в нашем преступлении не имеют к ним никакого отношения, — на слове «нашем» Дикобраз многозначительно приподнял бровь и, добившись нужного эффекта, прибавил: — Наши преступники гораздо изощрённее и умнее, чем кучка отвязных перепёлок.

Агути в очередной раз восхитился проницательностью своего наставника, барона. Буба вернулся со своим характерным «ухуканьем», и они вместе направились к выходу с вокзала.

Всё это время перепел продолжал, находясь на расстоянии, наблюдать за ними. Голоса пингвинов-активистов уже были едва слышны, шум вокзала затихал, и с каждым шагом они всё дальше отдалялись от вокзальной суеты. Путешественники знали, что их ждёт уютная гостиница — ведь по-другому и быть не должно.

Оказавшись за пределами вокзала, филин любезно указал на автоматический экипаж с красивым воронёным цветом. За рулём сидел пожилой тетерев. Очнувшись от своего, казалось, векового сна, он разлепил лохматые брови и услужливо помог разместиться путникам, а сам отправился за багажом в вагон.

Дикобраз не испытывал никакой неловкости по этому поводу, а вот Янник с ужасом представил, как пожилой водитель будет тащить увесистый саквояж барона, и ему стало не по себе.

— Прошу прощения, но меня ждут дела, — сказал филин Буба и поспешил удалиться. Путешественники же сидели, уютно устроившись в экипаже, ожидая водителя.

Филин приоткрыл дверь и добавил на прощание:

— До встречи в отделении участка. Вы узнаете меня по большому пеликану рядом, — снова неловко пошутил он и, громко ухукнув, на этот раз окончательно удалился.

Дикобраз вздохнул с облегчением и посоветовал своему помощнику тоже расслабиться.

Дикобраз вздохнул с облегчением и посоветовал своему помощнику тоже расслабиться.

В дверь снова постучались. Барон с негодованием встрепенулся всеми иголками и даже не успел произнести слово «Буба», как Янник уже приоткрыл дверцу экипажа. К его глубокому сожалению, это был не водитель. Возле двери, на ступеньке, лежало запечатанное сургучной печатью письмо.

Агути выскочил наружу и постарался успеть разглядеть птицу, которая могла оставить приметный конверт, но та уже скрылась. На секунду Яннику показалось, что он увидел блеск золотого оперения в толпе. «Интересно, кто носит золотое оперение?» — задумался агути.

Барон взял конверт в свои лапы, посмотрел на печать, вздохнул и тут же бесцеремонно разорвал его.

В записке, оставленной двум путникам, было только одно слово:

«Уизжайте!»