Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Дорогая моя, меня не было целый день, а я все еще люблю тебя. Будь всегда такой же! Темперамент (в) верности! [Вулф зачеркнул первую часть этого слова, но не настолько, чтобы миссис Бернштейн не смогла его прочитать.] Том

Передай мне в субботу телеграмму в отель «Джефферсон», Ричмонд, штат Вирджиния.

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

«Плейхаус»

[4 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Я получила твое письмо вместе с утренним кофе и рискну предположить, что оно может попасть к тебе в Ричмонд. Письмо так меня обрадовало, что я весь день хожу по воздуху. Оно порадовало меня всем, кроме латинской метки с зачеркнутой приставкой. Но я знаю, что я знаю, и это то, как сильно я люблю тебя и как я твоя внутри себя. Я написала тебе вчера, в Эшвилл, буду телеграфировать завтра. Мы загружаем себя все новыми и новыми делами. Я с облегчением узнала, что ты больше не со своим диким спутником. Ты – мой дикий спутник, и я надеюсь, что так будет всегда. Моя забота о тебе похожа на кубический корень. Он просто множится во всех направлениях. Да благословит тебя Господь[.]

Алина

Я пытаюсь писать это [письмо], когда каждый приходит с вопросами. Хотела бы я быть лучшим писателем.

Алине Бернштейн

Норфолк, Вирджиния

Отель «Саутленд»

Вечер пятницы [4 июня 1926 года]

Моя дорогая,

Я сплю, как ты заметила, «там, где жизнь безопасна», и провел часть дня в серии переговоров, дебатов и отказов с одним из негров-посыльных, который хочет продать мне пинту кукурузного виски, кварту джина и девушку, «которая только начинает это делать» – все по разумной цене.

Я приплыл на корабле сегодня утром в нечестивый час – в семь, то есть в шесть, потому что в Вирджинии нет перехода на летнее время. (Хотя одному Богу известно, почему так!) Моя песня – «пустой, пустой, пустой» («Ты когда-нибудь тосковал?») Я сказочный святой, Томас Сомневающийся, который в лучшем случае никогда не сомневался, а в худшем всегда обманывался. Когда-нибудь я вернусь и найду здесь не только двери и большие окна, но и розы, цветущие так, какими я их оставил.

Здесь, в этом умирающем городе, мрачной мерзости запустения, я провел лето своей юности восемь лет назад, исхудавший от голода, истощенный любовью, я видел, как уходят корабль и люди, пуговицы, мишура и тесьма. Но мое сердце отбило бешеный ритм; собаки слишком долго воют по мужчинам, которые больше не придут; и много крови утекло под мостом. (Ты тронута, девочка?)

«Вернись, светлый мальчик, каким ты был в дни моей памяти, когда твоя жизнь еще не превратилась в темный столб, а ветер и дождь были музыкальными, и росли цветы».

Я нашел несколько знакомых профессиональных игроков в мяч и провел часть дня, беседуя с ними. Однажды ночью мой демон говорил со мной о тебе, однажды в мои кишки вонзился нож, но для чего вообще нужна ночь? Завтра я еду в Ричмонд, а потом, возможно, домой.

Но Норфолк я покидаю навсегда – пение и золото ушли. [Символическая фраза Вулфа, обозначающая экстатическое счастье, «яблоня, пение и золото». В беллетризованном рассказе миссис Бернштейн об их отношениях «Путешествие вниз» она использует эту фразу в качестве названия второй главы, в которой она рассказывает об их идиллическом пребывании в Англии.] Том

От Алины Бернштейн

Нью-Йорк

Суббота, 20:15 вечера [5 июня 1926 года]

Мой дорогой,

Надеюсь, в Ричмонде или где бы ты ни был, не так холодно. Мы все надели ушанки и красные фланелевые подштанники. Сегодня в девять часов у меня был прием у дантиста, он удаляет нерв из моего больного зуба, это очень неприятно, но по окончании все будет в порядке, и больше ничего не будет болеть. [У Вулфа, и Алины Бернштейн были серьезные и периодические проблемы с зубами.] Я не прекращала работать, но через десять минут пойду домой. Мы с Лиш только что съели фунт вишен, и у нас обоих болит живот [Элис Бир, одна из ассистентов «Плейхауса». Она была сестрой Томаса Бира, биографа Стивена Крейна]. Я не люблю субботы без тебя, [почему-то] именно суббота, твой день, как никакой другой. Ты понимаешь, что уже несколько месяцев мы проводим его вместе? Лилиан просила меня приехать в Вестпорт на этой неделе, но у меня слишком много дел. Том, дорогой, ты должен научиться писать разборчивее. В твоем письме все еще есть слова, которые я не понимаю. Я собираюсь подарить тебе записную книжку этим летом. [В Англии миссис Бернштейн купила Тому записную книжку, в которой он начал писать заметки для романа «Взгляни на дом свой, Ангел»]. Я звонила по поводу твоей кузины, но ее не было дома, поэтому я не послал цветы. Милт Гросс [Незначительный драматург и юморист. Его книга «Nize Baby» стала бестселлером 1920-х годов] нарисовал для «Фоллис» прекрасный эскиз о Диббуке. Я думаю, что это один из лучших его эскизов, надеюсь, что девушка, которая его исполняет, сможет его перенести. Мы все сейчас в тревоге, все кажется скучным и ничего никогда не будет закончено. Но все будет закончено, я знаю, и ты вернешься сюда, а я сяду на корабль и уеду в Европу, и мне долгое время не придется ничего проектировать. Моя голова отяжелела и нуждается в отдыхе. Я должна разработать еще 22 костюма, они будут очень плохими, я уверена. Спокойной ночи, дорогой, я напишу снова и скоро, не смотря на эти 22 костюма. Завтра утром я постараюсь остаться в постели. Моя семья снова уехала из города, но горничные дома, я не буду бояться, как это было на прошлой неделе. Я надеюсь найти письмо, когда вернусь домой. Пожалуйста, постарайся помнить, что я добрая и очень люблю тебя. Я не писательница, а твоя любящая и преданная подруга[.]

Алина

Алине Бернштейн

Ричмонд, Вирджиния

Отель «Джефферсон»

Суббота, 5 июня 1926 года

Моя дорогая,

Я приехал из Норфолка сегодня днем и нашел здесь твою телеграмму и письмо, которые меня очень обрадовали, особенно твои слова об одиночестве. Если ты хочешь подбодрить меня, пожалуйста, пиши мне почаще, рассказывая о том, что ты несчастна.

Позволь заверить тебя, что я пока не нашел ни горшка с золотом, ни радуги, те уголки Вирджинии, которые я видел в последние дни, были мокрыми. Ричмонд, к которому мое сердце привязалось с большой любовью, тоскливо пахнет туманом и дождем. Впрочем, «Джефферсон» хороший отель, что на Юге редкость (во Флориде и в Эшвилле наоборот). У меня просторная комната, сверкающая ванна, а после еды, подобной той, что была за обедом: жареная курица, суккоташ, жареные помидоры, кофе и пирог, надеюсь, я начну восстанавливать свое пошатнувшееся здоровье. Мой аппетит, как мне приятно верить, уже разыгрался.

Моя дорогая, поверь, мысль о том, что ты меня любишь, доставляет мне самое огромное удовольствие в жизни. Моя свирепая, тщеславная, эгоистичная натура, вечно жаждущая, погрузилась в покой, которого она никогда не знала, и пробудилось то лучшее, что есть во мне, моя великая способность к верности, если ты простишь мне говорить правду, эта нижняя и постоянная стойкость (единство посреди моих вечных перемен). Ты справедливо протестуешь против моих случайных насмешек над неверностью, но ты бы хотела, чтобы я, который так долго был скептиком, вдруг стал верующим. Собственно говоря, причина, по которой я так громко не верю, заключается в том, что я всегда и во все верил молча; зная теперь, что ничто не стоит такой веры, которая ищет сущности вещей, делая их не ложными, а такими, какими они должны были быть до того, как их испачкали, так что цветы становятся цветущими, музыка – великой, Норфолк – одним из лучших мест земли, а шлюха – расплавленным воском, который деформируется, но не может скрыть очертания первоначальной принцессы. Что остается делать мне, знающему все это и порой ненавидящему себя в душе за то, что я ничему не научился, кроме как продолжать жить в этой могучей тайной вере, а внешне защищаться насмешками? Я готов ко всему, либо возвыситься любовью, либо освятиться вероломством: нужно питаться и медом, и дёгтем. Или же, если меня обманут, всегда можно покачать головой, капризно улыбаясь, и перейти к кому-нибудь другому, тем самым создавая у других, как и у себя, убеждение, что это была манера, которой доблестно придерживались и в которую верили, пока она длилась, но теперь легко вытесняется другой, столь же реальной для данного времени, [И все же] кто скажет, что, если все обернется к лучшему, мой экстаз станет поэмой, а если к худшему, из моей боли (после периода зрелых воспоминаний и роста) я напишу книгу?

Я заканчиваю это письмо в воскресенье. Вечером я возвращаюсь домой. Ричмонд, конечно же, провалился. Единственная верность в этом мире, которая имеет значение, потому что это единственная верность, которая может выстоять (если ты проанализируешь это, то увидишь, что это правда), это верность мифу или призраку. А реальность сна не может быть повторно посещена. Я съел слишком много на ужин, и каждый раз, когда я произношу эпиграмму, я отрыгиваю ее на середине, это должно быть смешно в английской пьесе: «Мой дорогой Хилери (отрыжка)».

После обеда я читал Библию и «Хроники» Фруассара [рыцарские хроники Фруассара об Англии, Франции и Испании] о том, как сэр Оливер де Клиссон, констебль Франции, был в конце концов схвачен убийцами в полночь в Париже; как его ударили по голове и повалили с лошади на дверь булочной, проломили ее, вкатились внутрь и тем самым спасли ему жизнь; как Руфь прижимала свои груди к ступням Вооза, пока старик спал, а он проснулся и женился на ней; и о человеке по имени Бакбаккар.

Полагаю, ты усердно работаешь над этими совершенно убийственными «Фоллис». Я уверен, что ты не часто замечала, как плохая шутка бедного комика о своей жене, или о куске сыра, или о запрете на продажу [спиртного] принимается как плохая шутка, но как плохая шутка о плохой пьесе, или о плохой книге Майкла Арлена, [Популярный писатель того времени. С публикацией своего первого романа «Зеленая шляпа» в 1924 году Арлен мгновенно обрел славу. Его романы представляли высший мир общества] или о плохой постановке Театральной гильдии воспринимается грамотными янки не только как взрывной комизм, но и как тонкая и пронзительная сатира. Как закричат критики! Вулкотт [Александр Вулкотт (1887-1943) был драматическим критиком газеты «Нью-Йорк Уорлд» с 1925 по 1928 год и близким другом миссис Бернштейн. Он был известен своим язвительным остроумием.] со своим надутым языком блудницы «проказливый», «дерзский», «старый, что кости корреспондента» и так далее, а шестеро из них назовут это «превосходным дурачеством». Что ж, да благословит тебя Бог, и пусть глупцы процветают и множатся, но не надо, моя дорогая, хихикать над своей собственной плохой клоунадой. Давай оставим фальшивый смех как последнюю нечестность тиража «Циферблата» [самый известный литературный журнал 1920-х годов «Циферблат» поддерживал формализм в искусстве и литературе, против которого выступал Вулф] и всех остальных евреев «Phi Beta Kappa». [Старейшее почётное студенческое общество.]

Я не в дурном настроении, это всего лишь моя мягкая грубость.

Я пишу так много, потому что сегодня вечером экспедиция отправляется в пустыню, и, возможно, пройдут месяцы, прежде чем ты снова получишь от меня весточку. До свидания, моя дорогая, да благословит тебя Бог! Надеюсь, что у меня будут новости о тебе, когда я вернусь домой. Домой? Том