Отец поневоле, или как я няню искал...

— Леночка, — захожу в её комнатку, — принёс яблочки и водичку.

Она молчит. Только крепче прижимает подушку к груди, будто щит. Глаза в пол, но вижу — слушает.

Выхожу тихо, не давлю. Снова наливаю чай до краёв. Выношу кружку на крыльцо. Воздух… чистый, с запахом дымка. И вдруг — будто током прошибло. Хочется что-то делать. Подметать, чинить, рубить дрова.

— Папочка… — тихо зовёт меня дочка. — Прости меня, пожалуйста.

— Я боялся за тебя, моё сокровище, — говорю почти шёпотом. — Вдруг что-то случится… Вдруг потеряешься… — и в горле першит, дыхание будто в груди спирает. Не от усталости — от этого страха, который цепляется за рёбра, как колючка.

Тут гусь вылез из-за угла, уставился на меня, как на дурака. Стоит, голову склонил, будто говорит: «Опять папаша раскис».

А Леночка вдруг выпрямляется, вытирает глаза и, как ни в чём не бывало, меняет тон:

— Папочка, а я няню выбрала.

Замираю.

— Ну, удиви меня, — готовлюсь выслушать про какую-нибудь фею с крыльями или бабушку-ведьму из мультфильма.

— Света, — говорит чётко. — Ты же её знаешь.

Молчу. Конечно, знаю. Почтальонка. С длинными волнистыми волосами, голосом, от которого мурашки, и улыбкой, будто с рекламы для взрослых. И грудь… Чтоб меня!

И, да — она действительно могла бы быть няней. Внешне — идеально.

— Папочка, — добавляет Леночка, глядя прямо в глаза, — ты же меня любишь?

А вот это уже чистый шантаж. Прямо в сердце. И, честно — я каждый раз на него ведусь. Как будто у меня нет выбора. Как будто любовь — это не чувство, а рычаг управления.

Присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.

— У Светы… — говорю задумчиво, — у неё уже есть работа. У неё свои заботы.

Вижу, как в глазах у дочки начинают собираться слёзы. Не плачет — сдерживается. Но это хуже. Потому что она верит. Верит, что я могу всё изменить.

— Но… — добавляю тише, — если ты так хочешь… Я поговорю с ней. Спрошу. Без обещаний, Лен. Просто спрошу.

Она бросается мне на шею. Крепко. Так, что аж дыхание перехватывает.

— Спасибо, папочка! Ты самый лучший!

А я сижу, обнимаю её, чувствую тёплое дыхание на шее — и думаю: «Что ж ты со мной делаешь, девочка?»

А гусь, гад, опять загоготал. Ну и пусть. Пусть смеётся.

Отправил Леночку играть с куклами, а сам пошёл к поленнице. Топор в руках. Удар — и чурбак раскалывается чисто, по волокну. Ещё удар — и в голове ясности нет.

Хотелось думать о другом, но мысли всё время сворачивали на одно… Дурак озабоченный — вот кто я.

Вдруг слышу шорох. Лёгкий, как шаг кошки по сухим листьям. Оборачиваюсь и врезаюсь взглядом в неё.

Света. Здесь. Замерла. Глаза широко раскрытые, испуганные. На лице румянец, будто её застукали за чем-то тайным. А может, застукала «меня».

И дала дёру с места. Как ветер. Бежит, не оглядываясь.

А я как с цепи сорвался. Топор полетел в сторону, будто не мой. Ноги сами понесли. Не думая. Не взвешивая. Только одно — догнать. Инстинкт, не разум.

Догнал. Она вскрикнула. Резко. Не знаю, как так вышло — прижал ладонь к её губам.

К розовым. Пухлым. Тёплым.

Ток. Настоящий. Как будто пальцы коснулись провода. Мягкая, живая плоть под ладонью. Дыхание, тёплое, дрожащее, сквозь пальцы. Её глаза — уже не испуганные, а… иные. Глубокие. Завораживающие.

Стоим. Ни звука. А потом опомнился. Убрал ладонь с её губ. Отступил. Но не отпустил. Нет. Вместо этого мягко, но неотвратимо подвёл к старому яблоневому стволу. Привалился, зажав в тёплом капкане рук. Не грубо. Не как пленницу.

— Не хочешь… стать моей няней? — выдавил я.

Она прошептала, так близко, что губы коснулись моих:

— Так-то… Вы выросли. Уже взрослых тётей своими габаритами пугаете.

Завис. Не дышу. Не двигаюсь. Даже сердце, кажется, остановилось, чтобы не нарушить идиллию.

И тут — чок.

Острая боль между лопаток. Резко как укол.

— А, ну-ка, кыш!

Света вдруг вырвалась из моих рук и встала между мной и петухом как щит. Подняла палку, что валялась у корней яблони.

— Кыш, говорю — повысила голос. — На суп бы пустить!

Петух задрал шею, гордо закудахтал, будто оспаривает приговор, но — отступил.

— Ох, не везёт вам с живностью, — наконец замечаю, что под мышкой у Светы вязаный гусь. — Пойдёмте. Рану обработаю. Сами-то вы не дотянетесь. А заодно Леночке вязаного гуся подарю. Чистый, к слову.

— А зачем убега… ли? — скривился от ощутимой боли. — Я же не кусаюсь.

— Ну-у-у-у-у…

Она мне так и не ответила, а торопливо под локоть повела к дому. По пути мы встретили компанию здешних мужиков; и взгляд одного из них, направленного на Свету, уж очень мне не понравился — как будто она не человек, а кусок мяса на прилавке.

— Пошли, пошли, — мягко, но настойчиво поторопила она, подталкивая меня в спину ладонью — чуть выше того места, где петух оставил свой «след».

Глава 6

Светлана

От сердца отлегло — оказалось, за мной гнался вовсе не какой-нибудь маньяк, а Иван, отец Леночки.

Вроде бы должна была успокоиться, а он какого-то ляда решил заткнуть мне рот ладонью, а потом и вовсе сделал странное предложение — стать его няней.

Я решила отшутиться, а он не улыбнулся в ответ. Смотрел. Прямо. Как волк — не голодный, а хищный, терпеливый, уже выбравший добычу. В нём было что-то первобытное: мужественное, грубоватое.

Почувствовала, как щеки горят. Его странное предложение вдруг обрело похабный оттенок, будто он не про нянюшку говорил, а предлагал прийти к нему ночью, когда Лена уснёт, да заняться чем-то вполне обоюдно-приятным.

И тут, как на грех, петух бабы Зои, этот вечный хулиган с перьями, вдруг вспомнил о своих обязанностях самца и вцепился клювом прямо в поясницу Ивану.

Оттолкнула соседа и встала между ним и петухом. Накануне почту заносили — чуть ли в бедро не клюнул окаянный! Вот и палочка моя у яблони. Как лежала, так и лежит. Была бы детвора, то в миг бы её оприходовали. А сейчас только дачники — школа закрылась, а молодёжь вся в Москву перебралась.

— Кыш, говорю, — пригрозила, помахав палкой. — На суп бы пустить!

Когда петух отступил, то посетовала на то, что к мужчине живность не равнодушна — так и норовит укусить. Проявила инициативу обработать рану — большой же как медведь.

— А зачем убега… ли? — заглянул в мои глаза он. — Я же не кусаюсь.

— Ну-у-у-у-у…

Сама я не знала, что ответить — решила промолчать. Не каждый вопрос нуждается в ответе. А промолчишь — за умную сойдёшь.

И тут как назло Стёпка с мужиками в нашу сторону идут. Смерили нас взглядами. Особенно бывший пристально и недобро.

— Пошли, пошли, — подтолкнула Ивана в спину. — А то сейчас тут начнётся.

— Что начнётся? — усмехнулся он, но пошёл.

— Разборки, — бросила я. — Здешние мужики считают, что умнее всех, а решать споры — только драться. Один скандал — и разговоров до следующего лета.

Чувствую затылком — за нами наблюдают. Оборачиваться не стала. И так знаю… Степан.

Разыгрывал из себя романтика. Обещал вечную любовь, дом на берегу, детей, счастье. Я тогда была глупой, наивной — поверила. Отдалась. А он… Он отпрянул, как от чего-то грязного в самый ответственный момент, когда своей женщиной сделал. Побрезговал прикасаться, пока девственную кровь не смыла из ведра дождевой водой.

Не простила. Не поверила больше. Уехала в Москву. Бабушка всего не знает — порчу бы на этого дурня навела.

Мы с Иваном вошли во двор, и тут же раздался детский визг. Из дома вылетела Леночка:

— Папа — ты настоящий волшебник! — кинулась она к отцу, прижимаясь к его бедру. — Света теперь будет с нами жить! Правда?

Молчу. Я не обещала. Ни-че-го.

— Ой, а это мне? — девочка заметила игрушку в моих руках.

Я присела на корточки.

— Да, Лен, — улыбнулась я. — Это тебе. Я сама сделала. Пусть у тебя теперь живёт.

— Ой… — ахнула Леночка. Прижала гусёнка к груди, будто боялась, что его отнимут. Зажмурилась. — Именно такого я и хотела… Спасибо! — и вдруг обхватила меня руками, крепко, по-детски искренне. — Света, не уходи, пожалуйста. Я тебе все игрушки покажу. Поиграем? У нас даже чай будет с вареньем.

Как объяснить ребёнку, что у меня своя жизнь? Своя работа, свои обязательства? Но врать тоже не хотела.

— Лена, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я не смогу быть вашей няней. У меня есть бабушка, ей нужна помощь. И своя работа. Но… — я сжала её плечики. — Твой папа сделает всё, чтобы ты была счастлива.

— Ладно… — шмыгнула носом она. — Пойду познакомлю его с другими игрушками. Мы будем чай пить. И… И оставим тебе с папой печенье.

Развернулась и побежала в дом.

— Я думал, будет сложнее, — хмыкнул Иван, глядя вслед дочери.

— Тоже, — выдохнула. — Покажите аптечку. Обработаю вашу ранку — и пойду. Бабушке ещё по хозяйству помочь надо.

— Знае… те, — сказал он тихо. — Ленка редко кого так сразу принимает. А…

На это я тоже ничего не ответила. Обработала небольшую ранку. Заклеила её пластырем и… практически сбежала из дома Тимофеевны. Уж слишком сексуальный у неё внук, а у меня слишком дурные мысли рядом с ним.

У своего забора я ожидала кого угодно — но только не её.

Ольга.

Стоит, как грозовая туча. Взгляд ледяной, с ноткой презрения.

— Будь человеком, — начала она, не здороваясь. — Не вставай между нами.

Я замерла. Даже рот приоткрыла от удивления. Серьёзно? Она серьёзно это говорит?

— Ой, да вы с ума сошли? — вырвалось у меня. — Степан мне не нужен. Пользуйся на здоровье!

Она резко сжала губы. Глаза сверкнули.

— Тогда чего хвостом около него крутишься? Люди видели… — голос стал выше, резче. — Москвича не смогла охомутать, так на моего Степана полезла? Ну да, сначала шила из себя невинную, а теперь — вон, шмотки напялила, как настоящая… — она скривилась, — …распутная девка. У мужиков и в мыслях нет, а у тебя — сразу в постель лезть!

Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо.

— Ты вообще о чём? — процедила я, сжимая кулаки. — Он ко мне лез, а не я к нему. Ты бы лучше с ним поговорила, а не сюда припёрлась.

— Ах ты… — и вдруг она накинулась.

Первое, что почувствовала — резкая боль в волосах. Она схватила прядь и дёрнула вниз. Я вскрикнула, потеряла равновесие. А она уже на мне — сидит, как на троне, с перекошенным от злобы лицом.

— Пожалеешь… — прошипела, прижимая моё плечо коленом. — Ох, пожалеешь, потаскуха! Я тебе покажу, как чужих мужиков соблазнять!

Резким движением рванулась в сторону, перекатилась — и вдруг оказалась сверху. Она ахнула. Удар. Второй. По щеке, в плечо. Она визжала, царапалась, но я уже не слышала.

Потом… Уже не помню, кто кого бьёт.

И вдруг — БАХ!

Выстрел. Резкий, оглушительный. Прямо над моей головой.

Глава 7

— Даша?! — удивлённо посмотрела на свою школьную подружку, которую не видела, кажется, года два. Как-то не складывалось всё, чтобы встретиться. Она живёт в соседней деревне, где в последние годы не просто не «вымирают», а, наоборот, рождаются дети. Новые семьи, новые дома, даже школу в прошлом году открыли.

— Слезай с потерпевшей, Светка, — рассмеялась она, глядя на меня, сидящую верхом на Ольге. — А то мне придётся вызывать участкового и вступать в дело в качестве понятой.

Я медленно сползла с Ольги, которая тут же вскочила, стряхивая пыль с джинсов. Взгляд у неё был злой, но и испуганный — видно, что помнит Дашу не по школьным пересудам.

— Оль, ну ты и не изменилась, — Даша покачала головой, усмехаясь. — Всё так же лезешь в драку, как будто это твой единственный способ быть услышанной?

— А ты, видать, только вширь и выросла, — Ольга резко провела руками в стороны, изображая гипертрофированные бёдра. — Смотри, как бы в двери не застряла!

Даша, не моргнув глазом, щёлкнула затвором и вставила новый патрон.

— Уноси ноги, Олечка, — сказала она мягко, почти ласково. — Ты же помнишь, у меня не только разряд по стрельбе, но и по рукопашке. И, кстати, по психологии тоже. Знаю, что тебе просто завидно.

— Чокнутая! — покрутила она пальцем у виска, но всё-таки прислушалась к приказу-просьбе давней своей конкурентке. Даша только так у неё парней отбивала — мстила за оскорбления, доказывая, что красота не только в узкой талии.

Я отряхнулась, стряхивая пыль с коленей, и вдруг рассмеялась — искренне, до слёз. Давно со мной такого не было. Чтобы так просто, по-детски — драться, орать, а потом хохотать, как будто и не было этих лет разлуки.

— Светка, дай обниму, — Даша шагнула вперёд и чуть ли не придушила меня в своих крепких, как у лесоруба, объятиях. — Ты чего, дурёха, телефон с собой не носишь? Звоню, звоню — тишина. Думала, утонула в колодце или медведь увёл в лес последнюю красавицу!

— Да дома он, на зарядке, — пожала я плечами, утирая слёзы от смеха.

— Ну ты даёшь, — фыркнула она. — А я уже думала, что спасать тебя еду. Впрочем… — она хитро прищурилась, — я и правда к тебе с ночёвкой. Разрешишь? Надо же посмотреть, как ты тут живёшь в своём «новом дворце»

— Конечно, — засмеялась я. — Бабушка только рада будет.

Из дома выбегает бабушка с дробовиком в руках. Видно, услышала крики, шум — не стала ждать, пока беда придёт в дом, а вышла навстречу.

— Что стряслось?! — кричит она, держа ствол на изготовку. — Кто тут дрался?! Светка, цела?!

— Цела, баб, цела, — машу я руками. — Дашка к нам приехала!

Бабушка медленно опускает ружьё, прищуривается, потом вдруг узнаёт:

— Ох, Дашенька?! Да ты не изменилась, дочка! Только, кажется, ещё крепче стала… Ну, входите, входите А я уж самовар поставила — чуяла, гости будут!

Бабушка сразу накрыла на стол: варенье, сметана, картошка с маслом, пирог с капустой — и, конечно, чай в самоваре, как полагается.

Вечер прошёл в шутках, песнях и воспоминаниях. Пели под гитару старые школьные хиты, вспоминали, как Даша в седьмом классе устроила дуэль взглядов с директором, потому что он не разрешил ей ходить в брюках. Как я влюбилась в учителя физкультуры, а Ольга… Да, в кого она только не влюблялась всем назло!

Когда за окном стало темно, а часы показали без пяти двенадцать, бабушка, потягиваясь, сказала:

— Н забудьте свечи погасить.

Когда за ней закрылась дверь, мы с Дашей переглянулись.

— Ну что, Свет? — она заговорщицки понизила голос. — Гадать будем? Как в детстве?

— Ага, — киваю, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — На суженых?

— На судьбы, — поправила она. — Суженых мы и так найдём. А вот что нас ждёт — это интереснее.

Мы заварили крепкий листовой чай — тёмный, как смола, с лёгкой горчинкой. Пили медленно, не спеша, чтобы каждый глоток остался в памяти. Потом, когда осадок осел на дне кружек, перевернули их на блюдца, произнеся по три раза: «Судьба, покажись, не прячься».

Мы склонились над кружками, вглядываясь в причудливые узоры чайной гущи.

— Ого… — шепчу я. — У меня — лестница. И птица. Что это значит?

— Лестница — восхождение, — Даша проводит пальцем по краю моей кружки. — Ты идёшь вверх. А птица — свобода. Значит, скоро сделаешь выбор, который изменит всё.

— А у тебя? — спрашиваю.

Она долго молчит. В её кружке — кольцо, дорога и… волк.

— Кольцо — союз, — говорит она тихо. — Но не обязательно брак. Дорога — путь. А волк… Ну, волк — это я. Я сама. Я всегда была волком. Но, может, пора найти стаю...

— Колись, — сужаю глаза, глядя на Дашу. — Что у тебя в прошлом году с тем столичным профессором стряслось? Я ж видела — глаза у тебя тогда как у кошки под дождём.

Она на мгновение замирает. Пальцы сжимают край кружки. Потом тихо ставит её на стол.

— Он… — голос у неё дрожит, но она сдерживается. — Ему докторскую надо было защищать. В Москве. А потом… не приехал.

— А ты ему… признавалась? — шепчу.

— Хотела, — она сжимает кулаки. — В день отъезда. Стояла у дома Михайловича, держала письмо. А он выходит — с ним Ольга. Улыбается. Потом девки рассказали — она сразу на Степана переключилась, как только поняла, что профессору она неинтересна.

— Ясно, — вздыхаю. — Опять она прошмыгнула в чужие отношения, как мышь в амбар.

— Ага, — Даша горько усмехается. — Но знаешь? Я не жалею.

Мы долго молчим.

— Спать? — спрашиваю я.

— Спать, — кивает она, укрываясь пледом, который бабушка набросила на диван.

Утро приходит рано. Позавтракали, да Дашка засобиралась домой.

— Может, к внуку Тимофеевны зайду… — Даша произнесла это мечтательно, глядя мне прямо в глаза.

Я только усмехнулась. Не сказала ни слова. А вместо ответа — резко сняла с ноги калошу, размахнулась и кинула прямо в неё.

— Эй! — Даша в последний момент отпрыгнула, и калоша шлёпнулась в лужу, поднимая фонтан брызг. — Ты что, с ума сошла?!

— Ага, а глаза у тебя сейчас как у Ольги — шальные.

Она фыркнула, потом рассмеялась — звонко, до слёз.

— Ну и пусть, — сказала, вытирая глаза. — А то я тут, между прочим, как волчица — одна, зато свободная.

С этими словами она сорвала ромашку, и начала рвать лепестки, напевая:

— Любит… не любит… любит… не любит… любит… НЕ ЛЮБИТ!— на последнем лепестке замерла, усмехнулась. — Ну что ж, судьба решена. Не любит. Значит, не пойду.

— Вечерком позвони, — говорю я.

— Позвоню, — усмехнулась она, повесив калошу на зубец деревянного забора, как будто это вешалка в прихожей.

Она развернулась и пошла по тропинке, припевая что-то про любовь.

Я стояла у калитки и смотрела ей вслед. А потом вдохнула полной грудью и огляделась.

Тишина.

Ни криков, ни смеха, ни топота босых ног по пыльной дороге. Раньше в это время двор был как базар: дети гоняли мяч, прыгали через скакалку, устраивали «войнушки» под командованием самого старшего пацана. А теперь — пустота.

«Времена изменились, — подумала я. — Раньше детвора бегала с утра до ночи. А теперь сидят в своих гаджетах. Мы и по болотам, и с чердака прыгали. И выросли. Живые. Целые. А теперь — родители боятся, что разобьются, поцарапаются…»

Бабушка сегодня утром собралась к своей подружке в город. Та звала её уже года два. И вот наконец созвонились, решились. Я не стала отговаривать. Возраст — штука коварная. Каждая встреча может оказаться последней. А вдруг они больше не увидятся?

День прошёл в хлопотах: доить, кормить, полоть, стирать, убирать.

Уже переоделась в пижаму, собралась ложиться — как вдруг слышу топот и детский плач.

Выскакиваю на крыльцо.

— Папа убился! — кричит Леночка, хватая меня за руку. — Спасите папочку, пожалуйста!

— Га! — подтверждает гусь, как будто он тоже всё видел.

— Как убился?! — охаю я. — Где?! Что случилось?!